Что можно обрести, переступив черту времени и едва не погибнув в истинном царстве зла?

Чуя усмехается невесело. Дазай не знает его. А он Дазая знает. Дазая — как своего преподавателя физики. Дазая — как своего придурочного соседа. Дазая — как разочарованного в жизни литературного редактора. Как самоубийцу на улице. Как безнадёжного наркомана. Как возлюбленного. Первого и последнего. Извечного. // ау, в которой Чуя вспоминает все прошлые жизни с Дазаем.

Через два месяца у волейбольной команды должны были быть соревнования в Москве, все усердно готовились, но вдруг в одну ночь произошло что-то странное, что изменило их жизнь на неизвестный период времени.

— Ага, это же Годжо-сенсей. Он жить не может без внимания. Хочешь сказать, он не хочет, чтобы кто-то влюбленно ходил кругами вокруг него? — Это… хороший аргумент. — Как думаете, в кого он влюблен? — спрашивает Итадори, подпрыгивая и чуть ли не сияя энтузиазмом. Нобара ухмыляется: — А давайте-ка мы это выясним.

Он широко улыбался Дилюку, разговаривая ни о чем и зная, что никто его не слушает. Он жил на широкую ногу, не подавая виду, что происходит на самом деле. А на деле он угасал. Горел изнутри и медленно таял от этой реакции. Только бы об этом не узнали его "друзья". Только бы не узнал об этом.. Хотя какая уже разница?

Когда Тилл сказал ему исчезнуть, то не имел в виду навсегда.

Тилл и вообразить не мог, что после смерти окажется в таком необычном и загадочном месте. Он лежал на чьих-то коленях и смотрел в знакомые глаза, зрачки которых словно были объяты огнём. Это место называлось Садом Жизни, где не было места для боли и тоски. Именно здесь Тиллу предстояло разобраться в своих чувствах и переживаниях, чтобы осознать, что такое любовь.

Жить с человеком, который по уши в тебя влюблен, оказалось не так-то просто

Иван и Тилл уставились на Ио как олени в свете фар. С наклонённой тарелки падает несколько долек нарезанного яблока. — ...Я зайду попозже.

После спасения Тилл не может перестать думать о той странной штуке, которую сделал Иван в их раунде… Или Тилл пытается понять, что вообще происходит.

Не церемонясь, Тилл развернул ребенка лицом к себе, по-прежнему удерживая того за шкирку, и хмуро оглядел, убеждаясь, что тот не был серьезно ранен или что-то вроде того. В ответ на него не мигая смотрели два по-детски округлых черных глаза, с кроваво-красными зрачками. Тилл тупо уставился в них в упор, соображая, что именно во всей этой картине вдруг показалось ему до боли знакомым, прежде чем запоздалое осознание дошло до мозга, а из легких словно разом вышибло весь воздух.

Украшений Саша не носит, но, как помнит весь район, Сашу украшают шрамы, к зиме поселившиеся ещё и на шее. Декабрьской ночью он, потрёпанный и разорванный, вломился в дом, но не к себе, а к Роме. Говорят, следы от тающего снега мешались с кровью и в подъезде можно было по алым каплям выследить, к кому побитый пёс пришёл скулить. Рома сам хотел его убить, сам бы не глядя придушил, если бы не вид Шуры, не голос, не взгляд его.

— Он ненавидит меня в каждой Вселенной? Слова, пропитанные страхом, вырвались из его губ, как закат, медленно погружающийся в черноту ночи. Тилл смотрел на фантома — и глаза полны невыносимой боли — словно искал в его взгляде утешения. Это был его крик о помощи, попытка ухватиться за краешек надежды, хотя его сердце уже начинало осознавать, что ответ может стать губительным. Молчание становится тяжелым, как свинцовое облако, нависшее над ними. — Хуже. Он безмерно любит тебя в каждой из них.

Обито, как обычно, вытряхнул пачку. Снова одна сигарета лежала ровно, вторая — фильтром вниз. Снова «нормальную» он протянул Какаши, а «перевернутую» забрал себе.

Одна потеря способна сломать все: разум, сердце, тело. И иногда нет ничего, что могло бы это исправить.

Когда соблюдение санитарных правил и дистанции помогает только для профилактики вирусных заболеваний.

Хаширама умирает заживо, когда Мадара появляется у него на пороге.