Это становилось надоедливой, неправильной привычкой, идущей наперекор всем принципам.

И Кафка понимала, как ее от этого запаха ведет. И она, словно собака, готова ходить за ним по пятам. И от этого некуда бежать, даже если она поймет, что уже ею больна.

Легкое беспокойство заставило Химеко подняться на ноги посреди тихой ночи и проследовать в общий вагон родного экспресса. Она не поняла, что именно вынудило её покинуть теплую постель, однако Кафка, безмятежно осматривающая убранство поезда, одним своим присутствием ответила на все накопившиеся вопросы.

Химеко аккуратно, дабы не разлить только что набравшуюся воду залезла в ванну с лепестками роз, кипяток моментально снял напряжение девушки, а свечи расставленные по всей комнате отдавали слегка приторным ароматом ванили. Помедлив, Кафка подошла ближе: –Я старалась украсить все как можно лучше. – Мягко произносит девушка ставя длинный поднос на бортики ванны. – Самый горький кофе для тебя, милая Химе.

— И что вы хотите от меня? Химеко нервно сглотнула, ожидая чего угодно. Кафка встала и подошла вплотную, не давая никаких обходных путей. Дверь сзади закрылась. Пассажир протянула руку к ключицам проводника. Она невесомо провела по ним, очерчивая косточки. — Тебя.

— Гости заходят через парадный вход, а не прячутся в тёмных углах, — произнесла Химеко. — Так ты хочешь, чтобы я зашла через парадный вход?

- Возможно, в следующий раз ты удостоишь нас личным визитом, и мы продолжим нашу славную беседу

Химеко знает, что ничего не может сделать. Она знает это настолько же хорошо, насколько прямо сейчас не понимает собственные эмоции. Это чувство, колеблющееся между ненавистью и притяжением. И Химеко проклинает себя за то, что второе сильнее первого. — Есть решения, которые отрезают путь назад… Кафка усмехается и наклоняется ещё ближе, до такой степени, что теперь, когда она шепчет, их губы практически соприкасаются. — Их непременно надо принимать.

Пластинка фонографа проигрывается без остановки. Даже звуки хриплых криков не могут вырваться из волны жара и приглушаются её прохладой. Она казалась неподготовленной и совершенно очарованной завораживающими мелодиями: всё началось с мольбы и предвкушения, за которыми последовал страстный катарсис, с одной кульминацией за другой... Пока пластинка не остановилась окончательно, и хриплые крики не стихли. Миссия выполнена.

Кафке вновь мешают исполнять произведения на обожаемой ею скрипке. Но злится ли она из-за этого?