Был ли Саймон «Гоуст» Райли ебучей ледышкой, равнодушной ко всему, кроме успешного завершения миссии? – да, чёрт побери. Помешало ли это слабоумному Джону «Соупу» МакТавишу вляпаться в него, как в коровье дерьмо? – если бы.

У него рот слюной наполняется каждый раз, когда из коммуникатора льются эти порции британского бла-бла-бла.

После плена у Гоуста медленно, но верно едет крыша. К счастью, Соуп в точности знает, что с этим делать. …ну, в общих чертах.

— Хороший мальчик, — Гоуст наверняка хмыкнул там, под маской, и похлопал его по плечу. Соупа прошило мимолётным ощущением потери: Гоуст делал так в той, другой жизни, в жизни, которая была до всего этого и которой больше не существовало. В жизни, которую они просрали.

— Слушай, дружище, я же просто предложил тебе обдумать такой вариант, раз уж ты сидишь тут и ссышь мне в уши тем, как у тебя хер зудит. Нашёл бы кого-нибудь, кто не распиздит об этом всей базе, закрыл бы глаза, представил бы какую-нибудь грудастую девицу или мальчика-зайчика с влажными глазами. Какая разница, чья рука полирует тебе ствол, пока ты не видишь её обладателя?

У Джона МакТавиша, встающего перед его внутренним взором выжженным под веками клеймом, были испятнанная шея, припухшие губы и россыпь синяков на крепких бёдрах. Но на этот раз Гоуст в точности знал о том, кто всё это ему оставил. И он разрешал себе зависнуть на этой картинке ещё на мгновение, на одну сладкую секунду, прежде чем вновь открыть глаза. Маленькое мыслепреступление. Всё, что у него было.

Крепкая мужская дружба на грани фола и гомоэротизма.

...а он торчал здесь, на ресепшене клуба с идиотским названием «Одиннадцать дюймов» (Гоуст надеялся, что речь шла о руке от локтя до запястья), ёрзая на поскрипывающем под его весом стуле и заполняя чрезвычайно подробную и неудобную анкету. Чтобы снять себе хастлера. Чтобы купить себе альфу.

Когда это успело войти в привычку? Когда стало безусловной, безоговорочной, не обсуждаемой нормой между ними — искрящиеся весельем и древним, как сам мир, призывом глаза Джонни; руки на его бёдрах; губы на его члене; лодыжки, скрещённые у него на пояснице?

Упырь прищурился. У него были светлые ресницы, и на контрасте с тёмной, будто бы вымазанной углём кожей, виднеющейся в крошечных вырезах в ткани, и наливающейся краснотой радужкой это выглядело… выглядело… Жутко. Да, жутко. Ведь именно это и было первым, что взбрело в его голову. В пустую и порочную голову Джона МакТавиша.

Кем бы ни был его загадочный соулмейт, Гоуст делал ему одолжение, отказываясь от встречи. Он весь был переломанный — там, под непробиваемой бронёй спокойствия, под униформой, под маской с черепом, и порой глубина его трещин дезориентировала и поражала даже его самого. Ни одна женщина в мире не смогла бы понять и принять это; ни одна женщина в мире не заслуживала того, чтобы провести годы в бесплодных попытках его починить.

Мужик оскалился, подмигнул ему. Семён Вячеславович приподнял брови, сощурился, низко надвинул на лоб козырёк кепки — приём, призванный спугнуть чей угодно интерес. Обычно данная мера работала на ура. Но улыбка синеглазого говнюка не дрогнула и не ослабла на мгновение. Остаток линейки он пялился на Черепанова не отрываясь. Ежегодное бла-бла-бла директора прошло мимо Семёна Вячеславовича.

Озвученное Прайсом не укладывалось у него в голове. Соуп привык считать вампиров и прочую нежить пережитком древних человеческих страхов, глупыми байками, насчитывающими тысячи лет; а теперь ему говорили о том, что эти твари были реальны. Что их создали люди. Что из них сделали… как там Прайс выразился… усовершенствованных бойцов.

Быть оборотнем в мире, принадлежащем людям, уже достаточно хреново; быть оборотнем-котом? — умножайте предыдущее высказывание на десять.

…веди себя МакТавиш иначе, скрывай он свой запах и свою суть хоть как-нибудь, и Гоуст, возможно, смог бы примириться с его существованием — так ему казалось поначалу. Но после стало совершенно ясно, что с э т и м они бы не сработались. Э т о отчётливо и призывно пахло, трепалось на долбаном шотландском и не упускало возможности доебаться до всех и вся в пределах видимости. Держать язык за зубами э т о явно не намеревалось.

Вот же срань. Почему из всех ботаников мира именно Джону должен был достаться ботаник босс-уровня? Слава Богу, они не на одном факультете, да и курсы разные. Пересечений в университете вроде как не предвидится. Ну… наверное? Пожалуйста?

— Ему понадобится кроватка, — сообщил Гоуст буднично. Как если бы для него не существовало ничего привычнее и естественнее, чем бывшие сослуживцы, ввалившиеся к нему в дом с младенцами наперевес. — И детский стул. Я одолжу у соседей.

— Что, предпочтёшь торчать в комнате в одиночестве? — Джонни посмурнел; Саймона кольнуло запоздалым раскаянием. Вопрос про выпускной поднимался не впервые. Надо же было МакТавишу так зациклиться на этой идиотской, совершенно необязательной и очень избыточной вечеринке после церемонии вручения дипломов? [Небольшой сиквел к «Только не он»]

Как-то так Джон и пришёл к этому смешному, дикому, абсурдному совершенно умозаключению (которое его чёртова младшая сестра сделала ещё месяц назад). Ему нравился Саймон Райли. Отчаянно, нелепо и, кажется, без шансов на взаимность.

— Вот, — после очередного захода вспашки он приносил ему пресловутую колу, нагревшуюся от контакта с его большой горячей ладонью; их пальцы соприкасались; у Джона пересыхало во рту, а у Райли темнели глаза, — держи.