-Окей гугл, как поступить, если твой любимый не хочет идти спать, предпочитая тёплой кровати работу? -Спросите Москву, он знает, что делать.

Михаил тоже хочет сказать, а еще больше спросить, какого черта нашло на Александра, что он отдал приказ стрелять по своим. Миша хочет, но спрашивать не будет, по крайней мере сейчас, когда так радостно на душе и Сашенька почти цел, в его объятиях и целуется так умопомрачительно, что все плохое отходит на второй план.

Пять человек, которые любили Москву, и один, которого полюбил он сам. «Но до чего же жестокие, Господи, все эти твои уроки любви...»

Александра Романова любила россыпь звёзд ночного неба, а Шуру Невского — только Советские. Да и то, не любят.

Зол, под дурью и пьян.

Покажи мне своё одеяло, и я скажу кто ты.

Когда дело касалось Мишиной травмы, сложно было всем: и ему самому, и Саше.

Петербург и Москва - это любовь. //небольшой софтовый фф, 21 век и ещё немного имперских москвабургов.

Сентябрь 1945 — двадцатый месяц реабилитации после блокады.

Стало легче. Особенно засыпать, и понимать, что это был просто кошмар, породившийся самыми страшными воспоминаниями. А рядом с ним спокойно лежит любимый человек, что никогда его не обидит, и всегда поддержит.

Порядочный Александр Петрович ни в коем случае не допускает грязных мыслей, однако...

Порой без сторонней помощи не обойтись.

Ленинград никогда не любил советские мероприятия, наполненные духом патриотизма и социалистических идей. Терпимо становилось лишь тогда, когда посещал он их вместе с Москвой.

Вам следует соблюдать несколько правил.

Комнату освещает пару свечей, а из звуках в комнате это всхлипы юной столицы около кровати бывшего наставника.

Московский тяжело вздыхает, потирая веки, скрывающие красные глаза. Под ними залегли большие синяки, но у бывшей столицы их сейчас явно больше. Как же с ним сложно. Как с ребёнком. Избалованный, напыщенный мнимой гордости, мальчишка. Его гордость — она как у Николая, такая же жалкая и мерзкая. Как грязь. Коротко стриженный блондин кривится от одного лишь напоминания о мертвом императоре, будто он — лишь мигрень, как и всё, что пытался построить Александр.

— Может быть, и мне тогда стоило сдохнуть? Ну, вместе с империей, как её столица. Ты бы хотел этого, предатель? Костя смотрел на него в упор, и ни одна мышца на его лице не дрогнула. Ему не было дела до империи, ему не было дела до чувств всех Романовых в мире, но он сказал в контраст взбешённому Саше тихо, но чётко: — Может быть, и хотел. Жаль только, городам не так просто умереть.