Он не может встать, хотя должен; ещё немного; он не может потерять сознание, ни здесь, ни сейчас, нет; он должен… он должен сражаться; он должен встать; он должен продолжать, иначе его дети погибнут, иначе всё это напрасно, иначе зачем он вернулся, иначе… На его мече есть рука с чёрными пальцами, холодная и слишком знакомая, когда он моргает и не может отвести взгляда. Ох, — думает Чхон Мён, — я умираю.

Чхон Мёна поражают талисманом, который усиливает его доминирующую эмоцию. Это не то, чего все ожидают.

Он рождается в семье Тан вновь, но на этот раз он родился женщиной из побочной ветви, и как бы он не был силён, как бы не был умел в медицине — этого никогда не бывает достаточно ни для кого из его потомков. Поэтому Тан Бо уходит из своей семьи; блуждает, влюбляется и у неё рождается сын; находит демоническая секта и её-его судьба просто повторяется. (Или: Чхон Мён встречает ребёнка с розово-красной, как сливы, заколкой в волосах со знакомой улыбкой, но это не Тан Бо. Он снова опоздал.)

Чхон Мён открывает глаза ещё раз; мир снова полон политики сект и начала войн; у него совершенно нет терпения ни на что из этого. (Или: Чхон Мён рождается, как Вэй Ин, а Пэк Чон, как Лань Чжань.)

После нападения несколько учеников Хуашаня начинают терять память последних лет. Когда предстаёт очередь Чхон Мёну, ученики ожидают, что их встретит испуганный пятнадцатилетний младший с широко раскрытыми глазами, который ничего не смыслит в боевых искусствах. Это не так.

Прошло девяносто лет с момента битвы с Небесным Демоном, когда он родился. Они все мертвы.

Быть снова молодым - это не плюс.

Однажды кто-то вешает на их двери талисман, когда Пяти Мечей не было в секте. В частности, талисман не впускал и не выпускал людей старше восьмидесяти лет, и это с учётом того что их старшему, лидеру секты, всего шестьдесят девять лет.

Его хён отодвигается, весь идеальный, такой же, как и прежде, кроме чуть красноватых губ, когда как Тан Бо нужно несколько минут, чтобы просто привести себя в божеский вид. Его хён улыбается ему, это мило, это очаровательно, это грустно. Его хён отходит от него к выходу из этого пустующего закоулка между каменным домами, и говорит: — Делай вид, будто этого никогда не было, ладно? — и его хён смеет просить его об этом, смеясь столь же восхитительным смехом.

Таинственный человек ночью взобрался на Гору Хуа и повесил талисман на ворота. Внимание: он содержит спойлеры!!!

Тан Бо называла детей своего брата своими потомками не просто так.

Чо Сэм действительно гордится, что может смутить самого Тёмного Святого.

— Как и почти весь Хуашань, Святой Меч Цветущей Сливы мёртв, — говорят ему то, в чём нет никакого смысла. Его даос-хён не может быть мёртв. Это невозможно.

Чхон Мён смотрит на поле боя, на детей, которых ему удалось защитить и уберечь, и чувствует, как на него давит тяжесть его судьбы. "Всё кончено", думает он. (Горящая свеча мерцает последними угольками. И мир страдает от последствий.)

Тогда Тан Бо не совсем был уверен, что это первая влюблённость, однако, оглядываясь назад, это было очевидно.

— Божественный Дракон, у меня есть неловкая просьба... — Глава Тан, мы же друзья! Что угодно для друзей~ — промурлыкал Чхон Мëн, закидывая руку на чужое плечо и придерживая кувшин меж пальцев. — Можешь звать меня хëном? «Хëн, я зову тебя хëном не потому что хочу трахнуть!» Чëрт его эту семейку!!!

Итак. Его вторая смерть, его третья жизнь. Он находит себя более утомлённым этим, чем можно было ожидать. (Или: Шан Цинхуа умирает, рождается в очередном мире с самого начала, и теперь он слабая невинная девочка, которая нуждается в защите, даже если его братья почему-то утверждают обратное, отец хочет отдать её замуж первому встречному, а старейшины считают его проклятием их рода.)

Тан Бо плачет из-за него, и Чхон Мёну не нравится, что он ничего не может с этим поделать.

Война выиграна одной жертвой.

— О, сахёнг, ты бы видел этих детей! — начинает он, держа кувшин вина и широко жестикулируя руками. — Они так глупы, так непослушны и неблагодарны! — это будет первое, что он расскажет каждому, кто готов слушать его жалобы; Чхон Чин фыркает справа от него, а сахёнг улыбается.