Тяжело смотреть на губы, которые не можешь поцеловать. На бывшего, которого постоянно хочется у... Перевоспитать.

— Я с ума схожу вторые сутки. Не еби мне мозги, пожалуйста. Прошу не то шипением, не то шёпотом и сам не понимаю, это так, потому что не размыкая губ, или ещё почему. И вот если сейчас дёрнется и сигаретой обожжёт, не почувствую. Ни боли, ни запаха, ничего. — Себе я тоже ебу, если что.

В детстве собаку мечтал завести, но родители не разрешали. Теперь вырос и для дрессировки завёл тебя. Можешь кусаться и лаять.

— А я и есть нормальный. Это ты ненормальный! Надо же, как завёлся-то, а. Так завёлся, что того и гляди дёрнется слишком резко и порвёт свои узкие джинсы. А уж если по шву треснут, то совсем неловко выйдет. Докажи потом всему честному народу, что это не я проковырял. — Неотёсанный, неаккуратный дровосек, которому и светят только такие же дровосеки!

И я в свою очередь «мщу» за такую задержку тем, что сначала забычковываю сигарету, прячу зажигалку и только после лениво набираю ему следующее послание. «Будешь голый или в прозрачных стрингах?» И едва удерживаю лицо, читая его ответ: «А если я в них буду, ты мне отсосёшь?»

– Раз мы решили расстаться, то нужно обговорить все условия. Если бы это было технически возможно, то мои глаза бы совершили полный оборот. Так и хочется нагнуться вперёд и уточнить, каких именно фильмов он пересмотрел за то время, что мы не виделись. В какой из мелодрам главная героиня выдвигает список с претензиями к бывшему, а он молча слушает их все, трагично сдвинув тщательно уложенные брови.

«Попал, попал…» – судорожно, единовременно с пульсом бьётся в голове, пока он вылизывает моё запястье, широкими влажными мазками подготавливая кожу. Нотками истерии расползается зарождающаяся паника по венам, когда отстраняется на секунду, чтобы в следующее мгновение прижаться ртом и, уже не церемонясь, впиться клыками в кожу, скорее слизывая, втягивая в себя выступившую кровь.

– Ты всегда спишь, – его голос чуть выше моего, тоньше, с совершенно другим оттенком. – Не всегда, – лениво возражаю я, удовлетворенно отметив, что я совершенно прав. Да и охрип немного ото сна. Поэтому контраст такой разительный. Мне нравится «отличаться». Немного совсем, но нравится. Чуть сжимаю его плечо, перехватывает мою ладонь, прижимая своей к коже, мешая убрать ее. Будто бы я собирался это делать, дурак.

Я бегу. Каждый раз после того, как ты, вернувшись, не скупишься на разогрев. После касаний ладоней и сухих губ, после того, как пусть и ненадолго, но я чувствую себя нужным, живым. Отчаянно цепляюсь за тебя, впиваясь пальцами в твои плечи, обнимаю и отвечаю на поцелуи, крепко зажмурив глаза.

Поправляю шарф и, пригладив волосы, небрежно сообщаю как само собой разумеющееся: — Я встречаюсь с дочкой проректора. Подумав, заученным жестом опускает подборок, показывая, что принял к сведению, и спустя ещё перекрёсток и минуту изрекает: — Интересно. Теряюсь даже и не могу придумать с ходу, что там может быть интересного. Как мы познакомились? Какая она? Сколько вместе?.. — Что? — осторожничаю, и видит бог, что не зря. — Как ты уговорил её на страпон.

А вот предатели – вполне. Николас узнал его по чертам лица, едва уловимому шраму, что давным-давно сам по неосторожности и оставил. Взмахнул детской короткой шпагой – и вот, пожалуйста, клеймо на всю жизнь. Да только кого тогда волновало, что будет с лицом юного сына конюха?

— У тебя с психикой всё в порядке? — И кто у меня об этом спрашивает? — не остаюсь в долгу, и следующее предложение само спрыгивает с языка: — Пидор с цветной резинкой на голове?