Сентябрь 1945 — двадцатый месяц реабилитации после блокады.

михаилу никогда не было так страшно. ни когда все московские здания полыхали алым пламенем, ни когда объявили первую и, тем более, вторую мировую войну! это — неизведанный, не познанный ранее, ужас, парализовавший всего михаила, не дающий сказать ни слова. около расправленной кровати, на полуживом столике у окна, стояла треснутая рамка с их фотографией, где москва держит на руках, на вид, годовалого темноволосого малыша — сашу романова.

Они оба слишком долго молчали.

Санкт-Петербург плачет во время секса.

Весь 20 век как бельмо на глазу в истории Романова. За последние десять лет, он старается все забыть. Не только события советского времени но и его. Того человека, с которым когда-то был по настоящему счастлив и любим.

Девятьсот дней Ленинград героически стоял на ногах, чтобы в конце можно было упасть. Теперь падать не страшно, потому что теперь он знал, что его удержат.

Из хрустальных глаз полились слезы. Пьер охнул, прижимая теперь свое чудо ближе, пытаясь успокоить неторопливыми касаниями по спине. Но не он был нужен. Беспомощность - вот, что испытал Париж. А ещё понимание, что чертового Московского ему никогда не заменить, как бы не старался. Его бедный Сашенька дрожал, бился в конвульсиях, рыдал. И так жалобно просил вернуть его на Родину, что сердце кровью обливалось. Как же он раньше не замечал, что шатен в его руках не цветет, а сохнет.

А люди любят. Они стоят с букетами в метро, как будто ждали свидания целый год.