Фаенон думает — если Мидей что-то ещё сейчас скажет про кремносский, то впору будет только бессильно взвыть. Вместо этого зарывается в волосы пятернёй, когда его целуют — колюче, грубовато и жадно, жмётся ближе, гладит загривок. Последние мысли о том, не делает ли он всё только хуже, а прощание больнее, улетучиваются, и Фаенон дарит ласку с беспечностью мальчишки, не знающего слово «завтра». Завтра будет больно, а Мидей, горячий и плавкий, как растопленный воск, — здесь и сейчас.

...но вот беда — в каждую их встречу случается что-то совершенно не располагающее к обсуждениям: Авантюрин у Веритаса в объятиях, бешеный стук его сердца, его прикосновения, собственное возбуждение — до шума крови в ушах. Рацио хорошо знал, что ему делать. Не забывал ни на минуту ни зачем они сюда прибыли, ни какова конечная цель. Но то, что происходило на пути к этой цели, — сбивало с толку до зубовного скрежета. Это Веритас всегда был тем, кто ставит людей в тупик. Не наоборот.

Когда Авантюрин вернулся, целовать стало некого: сигонийского мальчика сожрало Небытие, и никто, кроме Веритаса, не скорбел об этом.

Что бы произошло, если бы в Дань Хэна вселился хелиоби?

Мудрые люди говорили, что нельзя дважды войти в одну реку. А если перед ним — целый океан?

Дань Хэн просит Блэйда сделать парные серьги, как были когда-то у Инсина и Дань Фэна. Блэйд сталкивается с проблемой, что он уже очень давно не Инсин.

— Доктор, я знаю, что раздражаю вас, — произнёс вдруг Авантюрин, не поднимая глаз, — но пожалуйста, не исчезайте так больше. Ответ дался Рацио нелегко. Всё потому, что он спросил сам себя, а что же он чувствует, и понял, что понятия не имеет. Но в одном Рацио был точно уверен: — Вы меня не раздражаете.

Стоит ли Фаенон того, чтобы Мидей так сильно, так преданно его любил, чтобы миллионы и миллионы его жизней Фаенон забирал, не чувствуя ни раскаяния, ни скорби?

— Поделитесь, как у вас получается возвращаться обратно к жизни! — вторит другой охемец. Мидей задумывается лишь на мгновение, а затем отвечает, серьёзно и без тени улыбки на невозмутимом лице: — Когда начнёте умирать... не умирайте. Или — о смертях Мидея (на самом деле об идиотах в любви).

Иногда — раз в сотню тысяч или пару миллионов циклов — Каослана позволяет себе слабость.