Ингвар обращается к Мите на «вы». Мите обидно, но обсуждать свою обиду он не намерен.

Ингвар совершенно точно был человеком, жадным до знаний, до опыта и открытий. Со рвением дерзкого ученого он рухнул в Митины объятья — и стал вить в них свое исследовательское гнездо, тут и там разбрасываясь взбудораженными речами.

Сладкие губы Дмитрия на вкус были как жженый сахар. Или это так отпечатывалась вся ложь, что робкими звуками скатывалась с уст Ингвара?

Стучится в дверь сначала несмело, потом уже увереннее. Слышит шаги, и вот, Свенельд на пороге. В свете дня можно наконец разглядеть его глаза — красивые, чистые, но смотрят на него, как... Как на ужаснейшего преступника, вора, который украл самое дорогое.

Драбблы об отце и сыне, не связанные каким-то общим сюжетом и не ограниченные временными рамками.

У отца совершенно точно появилась любовница, и Митя, как хороший сын, принял решение обсудить с ним данный факт.

Кровь поет: «Убей»... Какими способами можно сдержать жажду крови?

— А у тебя как день прошел? Не слышно было и не видно весь вечер, — теперь отец и о нем вспомнил, наконец-то! А Митя боялся, что он и не спросит. И боялся одновременно, что спросит... И вот, спросил. Что же теперь отвечать? — Так Митя с нами был в мастерской, коня своего проведывал, — Митя готов был Ингвара задушить за эти слова. Он почувствовал, как краснеет стремительно и сразу весь.

Не было никаких причинно-следственных связей, долгих размышлений, танцев с бубном и пророческих снов. Аркадий просто проснулся с этим осознанием — и вся картина стала ему понятна от и до. От взглядов Свенельда до его манеры говорить. И как Аркадий раньше этого не замечал? Еще и следователь, ну-ну.

Это не было чем-то внезапным или излишне драматичным, как раз наоборот. Что-то из разряда гоголевской сатиры.