- Знаешь, на мой скромный взгляд, доконать Небо до самоубийства не во имя великой цели, как сделала когда-то малышка Юни, – это постараться надо. У Емитсу и горе-Хранителей это вышло. Честь им и хвала! – Он зло кривит губы и пьёт крепкое саке, как воду.

— Жаль, что ты не училась с нами, — смеется Рин. — Могли бы сейчас вместе изгонять демонов. — Да что их изгонять, — фыркает Тсунаеши. — Вон, полно их: и на улицах, и в магазинах, и в барах, и в школах... И вот здесь, — стучит Савада кулаком себе по лбу. — Сидят и никак не хотят уходить. || Внутри Тсунаеши живет что-то пострашнее демонов. И однажды оно просыпается.

Джотто сбежал и превратился в отшельника, Занзас стал пить, Тимотео пригрел змею на груди, Сепира поверила людям, а Луче до самой смерти не могла отклеить улыбку от своего лица. Тсуна убила аркобалено так легко, словно всю жизнь этим занималась. // Каждый с пламенем неба в груди сходит с ума по-своему.

Тсунаеши - брошенная девочка. Тсунаеши - ненавидит свою семью. У Тсунаеши шрамы по всему телу от ножа и сигарет. У Тсунаеши - взгляд выдрессированной, но все равно желающей впиться хозяину в глотку беспородной шавки. У Тсунаеши - пустые глаза и живая улыбка. Тсунаеши - смотрит с ненавистью на бывшую семью и нежится в объятиях двух парней. Тсунаеши - с нежностью шепчет "фас" и с удовольствием наблюдает за тем, как ужас застывает в глазах бывших друзей.

«Ламбо, — шепчет она. — Они послали ребенка через границу с оружием, выслали целый ящик гранат ему вслед, будто гостинцы. Они не хотели выгнать его из дома, они хотели нас подорвать». И вот так с легкой руки Тсунаеши и ее паранойи дети, живущие в доме Наны, оказываются смертниками-террористами. / Девятый думает, это просто: научи девочку драться, не привязывайся, найди в себе силы не придушить девочку или того, кто причинит ей вред. Реборн пытается, но проваливается по всем фронтам.

Итачи и Кисаме охотятся за джинчурики (или наоборот).

Если ты будешь сильно двигаться против течения, ветер изменит направление, но если ты сможешь понять течение, ветер придет в твою ладонь. © Фонг

Реборн этого мира был разочарован в своей ученице. Она для него была пустышкой. Не то что ее сестра. Реборн параллельного мира никогда не смел разочаровываться и был готов бороться со всем миром, шагнуть из одного в другой, отыскать ее среди тысяч других параллельных копий. Как одержимый Пигмалион в поисках своей Галатеи.

Тсуна перекатился с пятки на носок, покрутился вокруг зеркала, устало посмотрел на пока еще угловатое подростковое лицо с черными точками и прыщами. Есть над чем работать. И есть ради чего работать. В этот раз он будет великодушен и щедр, спихнув неудобный трон восторженному идиоту. Без сожалений. И с радостью.

Иетсуна приставляет пистолет ко лбу старшего брата и смотрит прямо ему в глаза. — Итак, Тсунаеши. Назови мне хоть одну причину оставить тебя в живых? — Я твой брат… — губы у Тсунаеши сухие, дрожащие. Интуиция в голове стонет, а он упорно пытается ей не верить. Не слушает ее, как и много раз до этого. Он же не выстрелит, правда? Он же блефует, да? — Хороший аргумент, но подумай получше. Или смысл сказки так до тебя и не дошел? Жаль. Очень жаль. >Он не хотел его убивать.

Тсуна сам не понимает, как выхватывает пистолет и молниеносно приставляет его к голове своего двойника, нажимая на курок. Выстрел пронзил тишину дома. Оу. >Оу…

- Мужчины не плачут, - говорят люди. Скалл усмехается стирая настоящие и нарисованные слезы, улыбаясь безумной улыбкой говорит: - Это ложь. Плачут. Еще как.

“Ебать,” - в общем-то, первая связная мысль, потому что она одна. Она одна в окружении хуй знает кого, хуй знает где, языка ноль, знаний дохера, имя ее ничего не значит, имя мое ничего не значит, потому что нет больше ни одной: ни меня с именем-званием, мерзким, отвратным, что приписывает навсегда быть не своей, быть чужачкой, далекой от каждого; ни девчонки активной и яркой, всех принимающей под небесный купол свой, такой что за нее и убить, и умереть, и жить можно. Такой, как не я.

Тсунаеши не был идиотом. Он был не гением, но идиотом не был. Поэтому рассматривая копию семейного древа "от Примо до Савада", развернутую Реборном, у него возник крохотный, но все же вопрос.