Сколько бы он его ни вылавливал, сколько бы ни пиздил, ярость не утихала. Однако грязная нефильтрованная злоба перемешивалась со странным ликованием, заставляя раз за разом искать его глазами на улице.

Марату от близости Андрея как-то дурно делалось. Только не по-плохому дурно, по-другому, так, как нельзя вслух сказать. Да и чего говорить-то?

Марат теперь по уши был обязан комсомолу: за месть Колику, за спасение Андрея. И он выполнял все, что Коневич просил, брался за любую работу. Зато Андрей был на свободе. Зато на руках Марата не стало еще больше крови. Он только надеялся, что Васильев не влезет снова в группировку.

Случайная встреча – и всё по пизде. Понимает, что нельзя. Старается вести себя как надо. Никак. И это душит. Себя контролировать – тяжко. А Андрей будто специально. Провоцирует, не иначе. Сначала смотрит чуть дольше, потом коснётся невзначай. Убить пытается, право слово. И пусть продолжает, умирать оказывается приятно. Умереть, ради чего-то нового. Запретного, неправильного, порицаемого. А кого, в конце концов, ебёт-то?

- Начнем заново, - тихо говорит Андрей. - Я не знаю, как это все будет. Но я бы хотел попробовать. Что-то все равно неправильно. Неверно. Марат кивает, соглашается, но почему-то в его глазах видится насмешка. Андрей снова что-то упускает, снова чего-то не видит. Знать бы - что именно? Пока что у него никаких догадок. /ау, постканон, в котором есть соулмейты, а Андрея так и не посадили.

Марат думал, что, когда боль уйдет, не останется ничего. Он был неправ. Всё-таки что-то осталось

Представь, Мирославская, что пришла весна. И что мы бежим в рощу, попутно забегая в «Купеческий». Представь, что в моём рюкзаке валяется несколько банок противного тебе «Ягуара», а в твоей сумке — упаковка Lay's, небольшая аудиоколонка и солнечные очки. Представь себе, что такое возможно. Мы влюблены, я не показываю тебе этого, а ты откровенно сохнешь по мне из-за моего умения не палиться чувствами.

На небе занимался кроваво-красный закат. Окошко царапал снег. На кухне синим цветком горел газ. Пламя в конфорке вздрогнуло, будто от сквозняка, и на секунду стало почти невидимым – лишь иссиня-фиолетовый ободок напоминал о том, что огонь по-прежнему жив. На плите забулькала кастрюлька. Пахло тушеными овощами и немного сырым Питером. А в груди первыми бутонами расцветал восемнадцатый май.

—Потому что хочу. Здесь. С тобой.

— Это сон, Миш.

Миха не умеет целоваться.

Горшок обещал не опаздывать.

Белая ночь, бессонница, прогулка и игра одного воображения в двух головах.