О процедурно сгенерированном синт-джазе, банальностях и любви.

У бионической руки Шахтёра был только один недостаток: как и любое оборудование, она нуждалась в периодическом техосмотре.

В этом изломе бровей, кривой усмешке и тихом, надтреснутом голосе — вселенные. Они рождаются и гаснут, собираются в незримую точку, когда Тав говорит: «Ты можешь брать мою кровь». Это похоже на проклятие, если влюбленность можно так назвать.

Судьба конечно интересная штука, особенно когда она подсовывает тебе «умопомрачительное» приключение о котором ты не просил, таракана в башку и кучку инвалидов-самоубийц в придачу.

У Гейла лёгкий нрав и тысячи тайн во взгляде. У Астариона приятная хрипотца в голосе и жестокие шутки. Тав не нравится ни одному из них, но Тав хочет обоих.

Сынмину нравится Минхо. Он думает, что между ними всё хорошо, даже прекрасно. Знает, что они отлично подходят друг другу. Поэтому чувство вины ещё больше ломает его изнутри. Потому что Сынмин знает, что он должен быть счастлив и всем доволен. Что он не должен желать большего. Но он желает. Он просто хотел бы, чтобы Минхо... чуть более явно проявлял свои чувства.

Они истинные, но им обоим это не нужно. Так они думают. Так они ошибаются много лет.

Репортёр Майлз находится в разрушенной и захваченной больными психиатрической лечебнице. Выхода - нет. А ежели и есть, то молодой человек забрался слишком далеко, следуя за намеченной целью, чтобы избежать своей участи просто так. Душевнобольные, несколько лет ютящиеся в закрытом корпусе, давно потеряли почти всё человеческое. Даже их животная сущность изуродована. И Майлз прекрасно понимает, что свежая живая плоть для этих калек - та же благодать, что и "апостол" в глазах "отца" Мартина...

– Я знаю, мы не должны делать этого до свадьбы, – шепчет Глускин.

О Яне заботятся, даже несмотря на неразрешимые разногласия.