— Итан, ты… — Карл вздыхает, отвлекается, чтобы закурить. — Ты весь сломанный, переебанный, я же вижу. У тебя же здесь, — он осторожно касается его груди, чуть царапает ткань толстовки, — огромная проломленная дыра. А я не умею такое… Я могу только руку тебе вон подлатать, а это… сложно, блядь.

После любых испытаний однажды наступает долгожданное спокойствие. Итан и не ждал этого момента, уже совсем перестав надеяться на счастливую жизнь. Но у Карла получается ему доказать, что в жизни бывает расслабление после любого безумия.

Итан принимает предложение Гейзенберга.

Так что он решил, что подкатить к Карлу с предложением состряпать ему какую-нибудь новую пушку, желательно, чтобы стрелять разрывными, — не такая плохая идея. Он же инженер, в конце концов.

У Итана есть пирсинг в очень интересных местах. Гейзенберг знает об этом. А Итан знает, что Гейзенберг знает.

В каморке Гейзенберга непонятно откуда взялся обычный чайник. С погнутой ручкой, пятном ржавчины, но без дыр. Пока Карл что-то там рассказывал о мести и союзе, Итан решил заварить обычный, мать его, чай.

Итан, заталкивая куда подальше чувство самосохранения, соглашается на военный союз с Карлом Хайзенбергом против матери Миранды. Они побеждают, но та вырывает сердце Итана, лишая Розу отца, а Карла — билета в светлое человеческое будущее. Карл с этим не согласен — ведь не зря он столько лет пересаживал сердца своим железным солдатикам.

Тихая жизнь вдали от других казалась лучшим решением, чтобы привести свои нервы в порядок до того, как дочери понадобится социализация и придется возвращаться. Но у Итана по жизни ничего, как у людей, не бывает. В его дверь проблемы не стучат, они ее выламывают с ноги.

— Ну, не принимай все так близко к сердцу, малыш, — ухмыляется Карл, и Итан понимает, что это ехидство помогает ему сохранять самообладание. — Я быстро привык к пыткам. — Хочешь, я покажу тебе, как люди это делают? — медленно выговаривает Итан. — Как люди любят друг друга.

— Не хотел бы умереть от железной кружки. — Если будешь хорошим мальчиком, я убью тебя чайной ложечкой. — Итан стыдливо смеется, понимая, какой их диалог глупый, и похож скорее на разговор подростков во время пубертата, пытающихся задеть друг друга из-под тишка. — Еще одно двусмысленное предложение, и я подумаю, что ты ко мне подкатываешь. — Отшучивается он, понимая, что нихрена не отшучивается.

Почему когда твоего злейшего врага всё-таки убили, а ты даже не потратил патронов — тебе настолько больно, что сердце ломается о рёбра?

бездуховное порно

Он трясущимися от гнева руками остервенело срывает лоскут, готовясь высказать всё, что накипело, четвёртому лорду в лицо. И замирает. Потому что ожидал увидеть что угодно. Что угодно, кроме того, что он, блять, увидел. Перед ним во всей своей красе распростёрся самый настоящий алтарь — как те, в деревне, — только вместо смазанных рисунков Миранды — его собственные, удивительно чёткие фотографии. Для полной картины не хватает только свечей и странных деревянных козлов.

Итан жертвует собой, чтобы спасти Розу. Затем он оказывается на фабрике Хайзенберга — снова, и снова, и снова, пока ему не удастся всё исправить.

Каждый лорд связан с местом, где он живёт, а место напрямую связано с ним. После смерти каждого дом начинал разрушаться, меркнуть. После соглашения на совместную работу с Гейзенбергом Итан невольно становится частью фабрики, частью самого лорда.

У Итана не было родственной души, но у него была жена и дочь. Наверное, ему не стоило идти не фабрику. Или стоило?

Месяц спустя кошмар не отпускает Грейс — тишина давит сильнее воспоминаний. В отчаянии она делает то, чего избегала: звонит Леону Кеннеди. Один звонок, одна ночь откровений — и шанс снова почувствовать себя живой. Но утро всё равно наступит, и с ним — реальность, от которой не скрыться.

Пять ночей, пять встреч, один поцелуй. AU: психиатрическая больница Роудс-Хилл.

— Если ты поёрзаешь так ещё немного, я покажу, в чем ещё я хорош. (Урок первый: никогда не ешьте тирамису пальцами в одной комнате с Леоном Кеннеди)