«Гришка смотрел на него, чуть наклонив голову. Карма ощутил, как пересохли губы, а в горле встал твердый горячий комок. В нем было столько возмущения! Столько обиды и непонимания: ты слепой вообще?! Ты меня что, не видишь?! Такие парни что, на дороге валяются?! Ему все равно, – с тоской ответил внутренний голос. Ему плевать. И на лицо твое, и на волосы, и особенно – на пресс. Он ищет не красивого любовника и не мальчика для эскорта. Он ищет то, чем ты, скорее всего, не являешься.»

«Ебло Гора из просто мрачного стало сосредоточенным и злым. Карие темные глаза – совсем как у Мити. Крупный нос с горбиной – совсем как у Мити. Ровная линия скул, мощная челюсть, кустистые темные брови… совсем как у Мити. Если бы не разные стрижки, отличить их было бы еще той задачкой. Но лицо… ох. Это ведь не только анатомия. Жесткий и шершавый, как наждачка, взгляд Гора, морщина между его бровей, складки у рта… ничто из этого и близко не походило на блаженную Митину растерянность.»

«Бога источал секс. Он был как локальное, выряженное в заношенные шмотки божество содомии и разврата. Красивый и не красивый, резкий лицом, резкий в движениях, резкий в каждом своем слове – человек-нож, человек-лезвие, пропоровший меня от паха до груди и выдернувший душу из дрожащего тела.» WARNING: ПЕРЕЗАЛИВ РАССКАЗА!

«Таких, как Донни, тут не считали за людей. Признавшись, что любишь сосать члены, можно было лишиться не пары выбитых зубов, а пальцев, глаз, яиц и других частей тела в порядке строгой очередности. Будь Донни информатором, бухгалтером или банковской крысой, его отымели бы в зад дулом пистолета, а потом нашпиговали свинцом, как буженину – дольками чеснока. Но Донни не был информатором. Донни был геем, а еще он был убийцей.»

«Истребитель на нейроуправлении – жадная, ненасытная тварь. Уинн понял это, когда впервые синхронизовался без обрыва сцепки: если у тебя выходит это сделать, то машина вцепляется в тебя, как дикий хорек, и треплет во все стороны. Истребителю мало того, что ты можешь ему дать – мало эмоций, мало пяти органов чувств, мало скорости и гибкости твоего ума. Ему мало, мало, мало, и он с жадностью тянет из тебя все соки, пытаясь утолить голод мертвого металлического тела.»

– А ты неплох! – говорит Гаспар, перекрикивая оголтелое щелканье камер. Потом они просто сражаются. Долго, тяжело, изнурительно. У Элая взмок лоб, он шумно дышит, словно после бега или секса; будто им возили по мраморным серым полам, били об зеленое сукно, а не много-много часов подряд ебли в мозг покерными раскладами. Гаспар так улыбается, что становится понятно: сегодня ночью, в бело-сером прокуренном номере на сорок восьмом этаже он вытрахает из Элая всю душу.

«Его стихи пугали Оливию. Каждая строчка в них кричала, как погано Дейзи – хрупкому цветочку-маргаритке, – в его домашнем плену. Как ему тесно и страшно, до тошноты, до тахикардии, и как вся его жизнь – жизнь перспективного молодого врача, длиннолицего, с ловкими пальцами, тонким капризным ртом и буйной шевелюрой, – того мальчишки, который смотрел на Оливию с чужих свадебных снимков, – скукоживается, как брошенный в костер кленовый листок.»

«Это больше напоминало смерть, чем полет. Ты в темноте, пустоте и абсолютном, необъятном молчании космоса; над тобой больше нет Солнца, которое станет ориентиром, а под тобой – Земли, на которую твое бренное тело сможет упасть. Только пустота и звезды. Митич вычеркивал собой весь мир; стерилизовал его, выхолащивал, делая абсолютным воплощением вселенского НИЧЕГО. Тихонько промычав – но так и не открыв глаза, - Лем обмяк и соскользнул руками с его тела.»

«Монкада снял гермошлем и оказался… странным. Таким, как Джейн от него не ожидал. Не смазливый омега, которого бы сразу в койку и размножаться с ним до посинения. Не фотомодель с обложки, на которую хочется дрочить до одури, зажав член в кулаке. Монкада был красив, но не стандартной разрекламированной красотой, а красотой животного – неуловимой, зовущей, пьянящей почище пары стопок тайгера. Джейн неровно вздохнул.»

«Летунец поднял голову, открывая узкое, с широкой челюстью и вострым подбородком лицо. Голову его окружали буйные космы. Черные и густые, они торчали во все стороны, падали на глаза, рассекая вопиющую белизну лба угольной темнотой прядей. Всё в нем – сведенные к переносице брови, длинный и острый, как лезвие, нос, даже бледность его впалых щек, – было вызывающе красивым. Гармонию портил только крохотный, болезненно алый рот. А еще летунец был совершенно, абсолютно голым.»

«Когда веревка прошлась по задней стороне шеи, Ясен напрягся. Это было заметно невооруженным взглядом: как прокатилась волна мурашек по его спине. Как проступили резче, и тут же опустились лопатки. Придержав джут рукой, Ромка перекинул его Ясену через второе плечо. Обошел спереди – и увидел, что тот стоит с закрытыми глазами. Может, от страха. А может, чтобы отсечь лишние раздражители – и ощущать лишь то, как скользит по задней поверхности шеи гладкая, тщательно обработанная веревка.»

«Утром Лебедь трахал меня снова, уложив спиной на брезент, а я раздирал его плечи ногтями и выл, и стонал, и забыл, кажется, обо всем, начиная с дурацкого самоубийственного плана. А на рассвете вспомнил. Вытер пот с лица, нащупал под шмотками обрез, передернул затвор и прострелил Лебедю ногу.»

«…молодой мужчина, тридцать три-тридцать четыре года. Темные волосы, иссиня-черными завитками спадающие на лоб, старательно, хоть и не очень ровно подрезанные у шеи. Великолепное в своей расслабленности, смуглое, невероятно длинное тело – абсолютно гладкое и нагое, без единой болячки. Щупы держали его так бережно, что Барби ощутил укол страха. Было что-то ужасное в том, как вольготно незнакомец раскинулся в объятиях толстых, гладких, матово-зеленых стеблей, поддерживающих его под спину и бедра.»

«Он ощутил свои бока, вздымающиеся в судороге неслучившегося вдоха. Ощутил багры и палки, которыми его поддевали под руки, тянули наверх, сквозь белую липкую мглу, сквозь волнующуюся пену пузырей. Те вереницей ртутных шариков убегали вверх, в мутную бесконечность, и его тянули туда же баграми и палками, как большую рыбину, или труп утопленника, или ребенка, которому настало время родиться. Потом его лицо вынырнуло из белого мира в цветной, руки отлепились от шеи, и он сделал свой первый вдох.»

«Давай, – думал я, улыбаясь. – Давай, давай. Покажи, как сильно ты ненавидишь этих парней. Насколько ты готов унизиться, чтобы им отомстить. Покажи, готов ли ты… Зверюга вдруг встал. Так резко выпрямил колени, что стул отъехал назад по струганным доскам. Лицо его застыло, потемнело от прилившей крови. Это не был стыд. Это был гнев. Несколько секунд Зверюга стоял, сжимая кулаки… потом сделал шаг – и, помедлив, опустился передо мной на колени.»

«Посреди комнаты возвышался аквариум из закаленного стекла. Вода внутри зеленая, морская, напрягись – ощутишь свежий йодистый запах… А еще – вонь крови. И тины. И слизи, покрывающей черные, матовые бока. Аквариум не был пуст: в нем парил половозрелый тощий рыбень. Взаправдашний. Живой. Мистер Слинг ни разу не видел их живьем так близко. От неожиданности пересохли губы, онемел язык, и даже поверхность глотки, кажется, стала шершавой, словно изъеденный ржавчиной лист металла.»

«Какое-то время предрассветная тишина молчала. Потом зазвенели, застучали, запрыгали расставленные по полкам вазочки и рамки с фотографиями. В окне напротив вспыхнули два алых огонька. Прямо под ними проступила зубастая, широченная ухмылка. В стекле отобразилось лицо; стало объемным, вынырнуло из двухмерного мира в трехмерный. За лицом последовала бесконечная шея, огромное тело и нескладные, непропорционально длинные ноги…»