- Я тоже тебя люблю, - усмехается в эту прелестную улыбку на зацелованных до ранок губах. Обхватывает голову ладонями и прижимает к себе, беря инициативу, целуя в ответ, совсем не по-нежному, грубовато, жадно. - Саш... обещай покончить с наркотой, - выдыхает, не отстраняясь, прижимается лбом к потному лбу Шуры, закрыв глаза. - Обещаю, Миш, - тихо говорит Шура, и не видно объятому пламенем любви Михаилу пальцев, его любимых по-музыкальному тонких пальцев, скрещенных за спиной.

- Я люблю тебя с четырнадцати лет. Московский вздрогнул. Любит?... Мало кто из городов, да и из людей тоже, любит его. Именно любит, а не хочет. И теперь слышать такое простое, но такое сложное признание представлялось пыткой. Михаил Московский никого и никогда не любил. Его матерью, его единственной любовью, женой и любовницей была Россия. Он не ведал, что такое любовь, попросту не верил, что её возможно испытать. А теперь он в тупике. Из которого, быть может, не выберется.

Утренний минет — далеко не самое худшее начало дня.

— Что, повтори? — Москва отрывается от бумаг на сидящего за переговорным столом Сашу. — Ну, — уже не так уверенно, как до этого, начал Питер, пальцами перебирая края рукавов белой рубашки, — я считаю, что Соф... в смысле, Гатчина достаточно развилась для того, чтобы поставить её на место главы Ленобласти.

Нью-Йорк любил сильных и раздраженных мужчин. Москва был сильным и иногда очень раздраженным.

У Кости кончатся все силы и надежды, у Юры ошибка в системе.

Иркутск подцепляет бутылку абсента, делает несколько крупных глотков, и, не церемонясь, откидывает её на пол. А Руслан смотрит на него азартно. Заглядывает своими зелёными, как тот самый абсент, остатки которого растекаются по паркету, глазами и удивительно твёрдо для пьяного и раздразнённого прелюдией говорит: — Придуши меня.