Быть любимым и любить кого-то. Две простые вещи, которые всегда казались такой морокой, как только соприкасались с реальностью... А теперь реальность действительно напоминает те фильмы. А его прошлая жизнь превращается в на редкость кинематографичную выдумку. Потому что он действительно впервые влюблен.

О, эти танцевальные вечера Мира грёз — вечера, полные романтики и страсти, где встречаются изысканно разодетые люди, всегда загадочные, в большинстве своем прячущие жаждущие этой любовной агонии лица под вычурными, помпезными масками. Их фигуры преисполнены грациозности, движения всегда до отточенного элегантны, а медовые речи льются усладой. — Ваш костюм… неужели вы знаменитый Часовщик? — нежная улыбка лукавит розовые, покрытые блеском губы.

Обнаженная форма азарта, свобода и вседозволенность, кружащие голову. Птица, загнанная в угол клетки и птица, закованная в ошейник и цепи… Недосягаемый, недоступный, он кажется таким соблазнительным, что прикосновения к нему ощущаются, как прыжок в бездну. Самая высокая ставка. Самый грязный секрет. Самая отчаянная попытка. — Сколько стоят ваши секреты?

Предательство, что это такое теперь, когда Воскресенье так близко, когда поет для него? Равноценный обмен, или... И снова он чувствует, как дрожат его губы: это что-то неозвученное, едва сдерживаемое, рвется наружу, и ореол света вокруг фигуры Воскресенья сводит его с ума, потому что они оба заведомо знают обо всем. — Верь мне, — отвечает Воскресенье на его пристальный, неулыбающийся взгляд. — Я сдержу слово. Все же главный его секрет Авантюрин так и не выведал.

И напуганный мальчишка, которого вдруг оставили позади, маленький эгоист, мечтающий о любви, верности и славе, поднимает дрожащие руки к голове, вновь воодружая на себя сломанную, разбитую корону, словно терновый венец. Слова, которые он так хотел сказать, но не смог. Слова, которые он должен сказать... И вещи, которые ему не следует говорить. Однажды они сыграют вместе вновь. «Всё в порядке, Наги! Ты можешь пойти вперёд. Давай встретимся снова... За гранью нашей мечты».

Цзинлю сказала, что те, кто не хотят помнить, ничего не вспоминают, что реинкарнации не способны восстановить память прежнего носителя… Так почему же, почему чужие голоса в голове стали такими отчетливыми? Почему он знает об их улыбках, потрескавшихся губах, привычках и манерах говорить, о том, как звучал их смех и как горьки были слезы, зачем вообще пришел сюда? — Ты же знаешь, Верховный старейшина, я последую за тобой, где бы ты ни оказался. Обещание, которое Инсин выполнил.

С тех пор прошло довольно много времени — у них бывали и ссоры, и Рео мог хлопнуть дверью в ванную, чтобы через пару минут вернуться и продолжить, и они не всегда могли сразу найти понимание друг в друге, и тогда-то, погружаясь в это, он научился видеть и его, и себя. И влажные дорожки на чужих мягких щеках, и стеклянный блеск фиолетовых глаз...

Наверное, Рео хочет спросить, что он собирается сделать, но не делает этого, только завороженно разглядывает склонившееся над ним лицо. Они оба знают, что чувствуют друг к другу, как выглядят их отношения со стороны и что говорят о них другие. Их никогда не смущали сплетни, потому что они никогда не были далеки от правды — просто ещё не все шаги были сделаны. И, наверное, это всегда было лишь вопросом времени.

Просьба дать то обещание была такой сладкой, что от расставания с ней на языке невыносимо горчит. Но вообще-то он сделал правильный выбор.

Наги приближается к нему на один шаг, всего на один, но даже его хватает для того, чтобы показать его стремление вернуть друга. Глаза юноши темнеют, наполняясь каким-то сильным чувством, которое Рео прочитать не может… Он только смотрит в них, почти завороженно, как всегда смотрел на него. Почему он вдруг чувствует себя так, будто обманул самого себя? Будто все это время предателем и истинным разлучником их непобедимого дуэта был он сам?

И с таким рвением и красочностью преподносимая ребятами сенсация оказалась... засосом на шее Наги. От разочарования у Чигири вытянулось лицо. Неопределенно качнув головой, он демонстративно вернулся к просмотру футбольного ролика. Во время отдыха в Блю Локе совершенно нечем заняться.

— Что? — возмущается Рео, отлепляя его от себя и даже отодвигаясь. — Ты должен был возразить мне и сказать, что это лучшее, что происходило в твоей скучной жизни. — Это твоя жизнь была ужасно скучной, пока ты не нашёл меня, — Наги шутливо толкает Рео, прижимая его к плечи к полу и нависая. — Она была просто отвратительной. Ску-у-ука.

«Скажи, что снова хочешь быть моим другом, — вяжется на корке языка. Хочется сплюнуть горечь и боль, густую, словно смоль, но Рео смело или просто упрямо встречает его взгляд. — Скажи это, Наги. Скажи, что не только я хочу играть с тобой в футбол, скажи, что не только я в тебе нуждаюсь…» — Как раньше уже ничего не будет. Ты понимаешь это, Рео.