После плена у Гоуста медленно, но верно едет крыша. К счастью, Соуп в точности знает, что с этим делать. …ну, в общих чертах.

...а он торчал здесь, на ресепшене клуба с идиотским названием «Одиннадцать дюймов» (Гоуст надеялся, что речь шла о руке от локтя до запястья), ёрзая на поскрипывающем под его весом стуле и заполняя чрезвычайно подробную и неудобную анкету. Чтобы снять себе хастлера. Чтобы купить себе альфу.

Упырь прищурился. У него были светлые ресницы, и на контрасте с тёмной, будто бы вымазанной углём кожей, виднеющейся в крошечных вырезах в ткани, и наливающейся краснотой радужкой это выглядело… выглядело… Жутко. Да, жутко. Ведь именно это и было первым, что взбрело в его голову. В пустую и порочную голову Джона МакТавиша.

Кем бы ни был его загадочный соулмейт, Гоуст делал ему одолжение, отказываясь от встречи. Он весь был переломанный — там, под непробиваемой бронёй спокойствия, под униформой, под маской с черепом, и порой глубина его трещин дезориентировала и поражала даже его самого. Ни одна женщина в мире не смогла бы понять и принять это; ни одна женщина в мире не заслуживала того, чтобы провести годы в бесплодных попытках его починить.

Мужик оскалился, подмигнул ему. Семён Вячеславович приподнял брови, сощурился, низко надвинул на лоб козырёк кепки — приём, призванный спугнуть чей угодно интерес. Обычно данная мера работала на ура. Но улыбка синеглазого говнюка не дрогнула и не ослабла на мгновение. Остаток линейки он пялился на Черепанова не отрываясь. Ежегодное бла-бла-бла директора прошло мимо Семёна Вячеславовича.

Акулоид не спешил атаковать вновь. Однако и в покое их не оставил: порой Джон замечал его стремительную тень под толщей воды в считанных дюймах от лодки. Гибкое тело, наполовину человеческое, наполовину — акулье. Широкую мускулистую спину. Очертания плавников. Тёмно-серый окрас, сливающийся с окружением. В этом было что-то завораживающе хищное: воплощённая опасность, обнажённая угроза.

Может, он зациклился на Джонни, может, вляпался в него в результате какого-нибудь дурацкого компенсаторного механизма, напоровшись на молчание. Джонни избегал его, и, хотя то же самое можно было сказать об остальной команде, отчего-то именно подчёркнутый игнор от МакТавиша, бесконечно пиздящего в его наушнике на миссиях и отстраняющегося и сливающегося сразу после, вцепился Гоусту в рёбра сраным рыболовным крючком.

Джон подошёл поближе. Их взгляды встретились — Джона отчего-то продрало дрожью. Лицо незнакомца было практически полностью скрыто: низко надвинутая на лоб шляпа и клетчатый платок оставили на виду одни только глаза. Тёмные и глубокие, как самая непроглядная ночь. Со светлыми ресницами — крошечная деталь, сумевшая взбудоражить его до самого нутра.

— Слушай, дружище, я же просто предложил тебе обдумать такой вариант, раз уж ты сидишь тут и ссышь мне в уши тем, как у тебя хер зудит. Нашёл бы кого-нибудь, кто не распиздит об этом всей базе, закрыл бы глаза, представил бы какую-нибудь грудастую девицу или мальчика-зайчика с влажными глазами. Какая разница, чья рука полирует тебе ствол, пока ты не видишь её обладателя?

Когда Соуп каким-то образом уговаривает Гоуста присоединиться к нему в Шотландии двадцать четвертого декабря, Саймону Райли приходится бороться с одними из худших своих страхов: праздничные традиции и семейные посиделки.

Дома безопасно. Слишком безопасно. Это удручает. :: Гоусту трудно просить желаемое, но это не значит, что он не пытается просить.

Был ли Саймон «Гоуст» Райли ебучей ледышкой, равнодушной ко всему, кроме успешного завершения миссии? – да, чёрт побери. Помешало ли это слабоумному Джону «Соупу» МакТавишу вляпаться в него, как в коровье дерьмо? – если бы.

Джонни отлично подходил испанский — такой же экспрессивный, эмоциональный и порывистый, как и он сам.

У его Короля были огрубевшие шершавые ладони и тёплые глаза. И Призрак любил его, одержимо, слепо, как любит ласкового хозяина щенок, выросший подле его ноги. Вероятно, Король знал об этом задолго до того, как это понял сам Призрак.