Эта ситуация больше походила на сюжет романа Тургенева "Отцы и дети". Иначе как объяснить, что они не понимают своих детей? Не понимают их взгляды, их идеи, их любовь. Рано или поздно, но этот конфликт должен был достичь своей кульминации. Как жаль, что это произошло именно сейчас.

— Твой взгляд... Что-то не так? — осторожно начинает Германия, целуя русского в щеку. — Нет. Всё прекрасно. Просто вспомнил одну чудесную историю из прошлого, — с улыбкой отвечает ей Россия. — Расскажешь?

Ужасная погода, поход в магазин и разговоры о будущем

Германия всегда любила медведей

— А с каким...? — Адель, ни слова больше, прошу.

— Выпустите! — отчаянно кричала я. Этот монстр запер меня здесь, без шанса хотя бы краем глаза взглянуть на жизнь обычных людей. Теперь прошлая жизнь кажется сном. Слёзы вырываются через мысленную преграду, несмотря на мои несчастные попытки не дать им переступить рубеж в виде век. — Я адекватная...

— А я говорил, — не сказать, что русский выглядит довольным. Хотя должен. Враг болеет — повод для радости. — Уйди, пожалуйста, — совершенно убито доносится из-под гнезда из множества пледов и одеял. — Мне и так плохо.

Их общение — дистанция между губами тринадцать миллиметров, взгляд, полный ненависти и томного желания одновременно, и руки, вцепившиеся в шею противника в двояком желании: то ли удушить окончательно, то ли притянуть к себе вплотную. Ему казалось это чем-то нездоровым. Грязным, аморальным, даже чудовищным. Невозможно одновременно ненавидеть врага и столь же сильно желать его. Но разве можно отказаться от столь идеальных фантазий? Можно лишать себя такого удовольствия? Можно ли жить по-другому?

Союз ненавидел, и его страшно ненавидели в ответ. И это непонятное чувство, поселившееся в груди, стало его отдушиной.

Твои поцелуи отдают привкусом яда.

— Выходит, слухи врали? Вы ведь совершенно не похожи на того, кто стремится подчинить себе весь мир. — А вам доводилось встречать таких людей лично? — Как знать, товарищ. Я могу хранить в себе множество секретов.