Кенни и Кушель терпят религиозную мать и спят друг с другом.

Черная юбка такая короткая, что ее и задирать не надо. Пальцы путаются в крупной сетке чулок, касаются жемчужной кожи.

Она не такая, какой была на первых порах переезда в Ист-Хайленд — красотка в цветах виноградной жвачки. Мэдди и Кэс в глазах Нейта такие холёные, такие красивые. Джулс единственная мелькает в фантазиях и каждодневных мыслях домашняя и непричесанная. Смежить покрепче веки и думать о том, как же хочется, чтобы его уже наконец-то разорвало пополам. Уткнуться ей в плечо и, поражённый, закричать. Джулс естественная, но всё равно неземная; понятая, но не прирученная; любимая, но только в отрицании.

Тяжёлые тела ударяются друг о друга.

Это было интимнее выжженной на ладони спирали ожога от старой конфорки. Интимнее секса на вписке. Интимнее ночами ползущего в уши «Сынок, я тобой горжусь». Они не знали, чем это было. Но это было чем-то.

Оля не ахает. Не кричит. Только смотрит туманным взглядом — и уходит под лёд.

Другие зовут его короткими «детка» посреди дела и изредка окрикивают на «Эй, ты!», с широкой улыбкой прося передать со столика пачку дешёвых сигарет. Как он докатился до жизни такой?

Если бы он был в порядке, в своем уме, то обязательно бы остановил и себя, и Мэйбл. Но Диппер не в порядке.

Если бог правда существует, у Вару к нему много вопросов.

Она росла в одной из самых влиятельных семей мира, а умерла нищей от голода.

Письма про глупость и самое настоящее.

Впустила в дом, впустишь и в душу. Бледный/Читатель.