Баки слышал вздох облегчения каждый раз, когда выходил из комнаты. Люди, в большинстве своём, не говорили ему всего того, что бестелесный голос кричал ночью в кошмарах. Они улыбались, и кивали, и здоровались. Они тихо ждали любой возможности сделать шаг назад. А барон язвит, он толкает речи, он объясняет свою позицию, он провоцирует на что-то, опасно напоминающее не чёрно-белый взгляд на мир, но он никогда не показывает, что хочет, чтобы Баки сделал хоть шаг назад, прочь от него. Никогда.

Барон тихо смеётся. «Что мы скажем Сэму?» «Правду. Что ты долбаёб, которому нравится трепать мне нервы, и за это я разбил тебе нос.» «И придушил слегка. Синяки будут, — Гельмут молчит с минуту, — Спасибо.»

Гельмут накладывает швы на рану Баки. И оба предпочитают молчать, молчать даже в собственных мыслях, потому что один слишком давно разучился выражать свои мысли и чувства словами, а второй слишком привык видеть в них инструмент обмана, манипуляции и игры.

Днём они почти не разговаривают, а если разговаривают, то ничем не показывают, что между ними что-то изменилось. Правда Баки стал спокойнее и чашки больше не бьёт. Его взвинченное агрессивное состояние сменилось растущей подавленностью непрерывных сомнений. Он ощущает себя глупой мухой, попавшей в янтарь. Вспоминаются глаза барона.

Хель принесла из шкафа второе одеяло и накрыла им Баки поверх предыдущего. Она знала, что это не поможет. Что кости Баки сейчас изо льда, что тонкие ледяные иглы входят ей в сердце, что её внутренние органы покрываются ледяной коркой. Именно так это ощущалось. Хель гладит Баки по спине и смотрит в окно. С самого утра идёт дождь — плотная мелкая морось, за которой ничего не видно. В их квартире тихо. В их комнате пусто. Это не дом, лишь временное убежище.

Они дерутся на ножах. Движения быстрые, чёткие, танцующие. Сэм видел несколько раз, как дрались на ножах Баки и Стив. Это было мало похоже на то, что происходило сейчас.

Небольшое летнее спокойствие между большими проблемами прошлого и не меньшими будущими.

Баки плетёт венок. В сосновом лесу оказалось не очень много цветов, но есть неизвестные ему колосковые растений и несколько ромашек. Баки не срывает все – он вообще не любит срывать цветы – но берёт пару, бережно вплетая в венок. Он довольно оглядывает результат и, улыбнувшись, поворачивается к Гельмуту и надевает ему на голову. Тот до этого задумчиво созерцал озеро и, кажется, немного потерял связь с реальностью, так что теперь чуть удивлено смотрит на Джеймса.

У баронессы шрамы на запястьях и бесконечная усталость во взгляде. Баки знает, что Хелене позволит ей добить себя, пристрелить как раненое животное, если Баки вдруг захочется. Она знает, что никогда этого не сделает.

Коробка гремит, когда Земо выкладывает её на столешницу. Это единственная дешёвая упаковка среди всех покупок. Она жёлтая и голубая и на ней картинка с кошкой в ошейнике, наклоняющейся к миске с кормом. Баки замирает. Взгляд его приклеился к коробке, будто к липкой ленте для мух.

Конечно он мог попросить помощи у Сэма. Или сам купить новую бритву, или даже сходить к какому-нибудь пожилому европейскому парикмахеру, который вряд ли бы его узнал, но он решил идти сложным путём. Баки снова посмотрел в зеркало и едва узнал самого себя. Его короткие волосы совсем не соответствовали длинной бороде, всё было неправильно, совершенно неправильно. Неправильным был и стук Земо в дверь.