Николай сжимает власть в кулаке, но чем крепче хватка — тем сильнее трещины. Государство дышит ненавистью, заговоры множатся, а он больше не может терпеть этот груз в одиночку. В глубине души зреет странная, постыдная жажда: чтобы кто-то наконец заставил его сдаться. Николай понимает — контроль можно терять по-разному. Иногда для этого достаточно одного приказа... который он сам же и отдал.

Александр не бережёт себя, провинился — и теперь Николай нашёл для него... необычный способ вразумить строптивого графа. Однако в итоге император узнает, каково это — быть по ту сторону власти. Ответный ход Бенкендорфа окажется куда более изобретательным.

Граф стоял у окна в одном из коридоров, его пальцы судорожно сжимали подкладку мундира. В стекле отражалось его лицо — бледное, с резко очерченными скулами; глаза, обычно холодные, теперь горели тёмным огнём. Он видел, как Николай лично проводил поэта до экипажа, как слегка наклонился, чтобы сказать что-то на прощание, как Пушкин в ответ улыбнулся той дерзкой, бесстрашной улыбкой, которая так раздражала Бенкендорфа. «Он позволил ему называть себя просто по имени. "Николай Павлович".

Теперь же граф отсутствовал — по крайней мере, официально. Пока министры деловито обсуждали дела империи, пальцы Бенкендорфа расстёгивали пряжки на императорских сапогах с той же уверенностью, с какой он обычно докладывал о раскрытых заговорах. — Ваше Величество, — министр финансов Канкрин подал толстую папку, — поступления в казну... Николай не услышал конца фразы. Он судорожно сжал подлокотники, когда почувствовал, как руки графа медленно скользнули по его бёдрам.

Внезапно Николай замолчал. В глазах Бенкендорфа он увидел не страх, а… вызов? Граф слегка наклонил голову. — А если это так, Ваше Величество? Что вы сделаете? Отправите меня в отставку? — Его голос звучал почти насмешливо. — Или, может быть, накажете лично? Николай почувствовал, как что-то внутри него рвется. Этот тон. Эта дерзость. Он схватил Бенкендорфа за подбородок. — Ты играешь с огнем, граф. — Или с вами, государь. И тогда Николай понял. Это была провокация.Бенкендорф знал.

– По-моему, я всё же обсуждал с вами Петра Первого, причём, совсем недавно, – размышляет Николай вслух, – и вдруг Пушкин, которому что-то от вас потребовалось, тут же пишет про него. Не ваше ли влияние было на него оказано, Александр Христофорович?

– Это приказ императора. Раздевайтесь.

– Молча – это без твоих пререканий и передразниваний. Стонать обязательно. – Ох, Ваше Императорское Величество, ваш рот занят совершенно не тем.

"Поддавшись страсти искушения Мой взор застыл на силуэте Такому гре‌ху нет прощения Что видел я на том портрете. А грудь вздымается все чаще, И сердце бьется в унисон Не видел никого с фантазией я краше, Что может мигом понизить кортизол. На лбу я чую капли пота, А на губах нитку слюны Один момент, и не волнует ни одна забота, Тревожат лишь невольные белые следы."