Иллуги знал, что выглядит паршиво. В зеркало он давно не смотрел, но по взглядам сослуживцев все было более чем понятно. Миновала третья по счету бессонная ночь, и он отметил ее металлическим щелчком кресала.

— Как хочешь, — Иллуги отвернулся к стене, — Но если я замерзну ночью и простужусь, а рана загноится, и я умру от заражения крови, будешь потом всю жизнь жалеть, что не лег, когда просили.

Тело Иллуги испещрено шрамами. Флинс не знает, в чем дело – но отвести взгляда просто не может. Каждая полоска, каждый розоватый участок рваной формы. Сильные руки, искалеченные десятками сражений; спина, усеянная старыми и более свежими рубцами; плечи и часть шеи, обычно скрытые под одеждой и открывающиеся ему в такие сокровенные мгновения.

Языки сизого огня тянутся к его коже ровно так же, как человек тянется к другому человеку — за близостью.

— Красиво выражаешься, прямо поэт, — вздохнул Иллуги, — А вот можно хоть иногда по-простому? Например: «На какую тварь сегодня злишься»?

- Ты почти никогда не ешь человеческую еду - Весьма прискорбный факт. - Ты, должно быть, умираешь от голода. - Скажем так: - Не совсем. - А… если бы я предложил тебе своё сердце, ты бы отказался? Иллуга находит старую книгу, в которой рассказываются истории о фэйри-людоедах, и решает проверить теорию на практике.

Иллуги пытается отпустить боль, вписывая терзающие сердце слова в бумажные крылья. Так его научил Бьорн: превращать скорбь в хрупких фей и отдавать их на волю ледяного ветра. Но последняя фея хранит не боль, а заветное, робкое и, кажется, несбыточное желание. Молодой командир замирает, когда тот, кто бесшумно возник за его спиной, не даёт этому желанию ускользнуть в холодную темноту…