«Утром Лебедь трахал меня снова, уложив спиной на брезент, а я раздирал его плечи ногтями и выл, и стонал, и забыл, кажется, обо всем, начиная с дурацкого самоубийственного плана. А на рассвете вспомнил. Вытер пот с лица, нащупал под шмотками обрез, передернул затвор и прострелил Лебедю ногу.»

Вместе навсегда.... О нет, отнюдь не в розах и шампанском. А по разную сторону тюремной решетки. Опаснейший преступник в галактике, осужденный на пожизненное заключение в тюрьме экстремально строгого режима и его надзиратель, который день за днем проживает свою жизнь вместе со своим подопечным. Будет ли место чувствам в этом несовместимом тандеме? И пересилит ли жажда любви жажду мести?

Он задолжал поцелуй своему убийце. Предсмертный поцелуй, приправленный местью. И он твердо намерен вернуть его. Продолжение ориджа "Заложник".

В современном космосе смерть - не такая уж и большая проблема. Проблема привыкнуть к новому механическому телу. Но и это не проблема, если рядом есть тот, кто тебя понимает.

Итэр однажды сказал, что никогда не видел сэра Кэйю пьяным. Розария подумала: "И слава Архонтам".

«…молодой мужчина, тридцать три-тридцать четыре года. Темные волосы, иссиня-черными завитками спадающие на лоб, старательно, хоть и не очень ровно подрезанные у шеи. Великолепное в своей расслабленности, смуглое, невероятно длинное тело – абсолютно гладкое и нагое, без единой болячки. Щупы держали его так бережно, что Барби ощутил укол страха. Было что-то ужасное в том, как вольготно незнакомец раскинулся в объятиях толстых, гладких, матово-зеленых стеблей, поддерживающих его под спину и бедра.»

soulmate!au. Дерьмо – это когда соулмейт, о котором не было ни слова пять десятков лет, оказывается твоим внуком.

«Он ощутил свои бока, вздымающиеся в судороге неслучившегося вдоха. Ощутил багры и палки, которыми его поддевали под руки, тянули наверх, сквозь белую липкую мглу, сквозь волнующуюся пену пузырей. Те вереницей ртутных шариков убегали вверх, в мутную бесконечность, и его тянули туда же баграми и палками, как большую рыбину, или труп утопленника, или ребенка, которому настало время родиться. Потом его лицо вынырнуло из белого мира в цветной, руки отлепились от шеи, и он сделал свой первый вдох.»

Он не планировал менять свою жизнь. Он вставал в три утра и ждал развозку.

«Давай, – думал я, улыбаясь. – Давай, давай. Покажи, как сильно ты ненавидишь этих парней. Насколько ты готов унизиться, чтобы им отомстить. Покажи, готов ли ты… Зверюга вдруг встал. Так резко выпрямил колени, что стул отъехал назад по струганным доскам. Лицо его застыло, потемнело от прилившей крови. Это не был стыд. Это был гнев. Несколько секунд Зверюга стоял, сжимая кулаки… потом сделал шаг – и, помедлив, опустился передо мной на колени.»

«Посреди комнаты возвышался аквариум из закаленного стекла. Вода внутри зеленая, морская, напрягись – ощутишь свежий йодистый запах… А еще – вонь крови. И тины. И слизи, покрывающей черные, матовые бока. Аквариум не был пуст: в нем парил половозрелый тощий рыбень. Взаправдашний. Живой. Мистер Слинг ни разу не видел их живьем так близко. От неожиданности пересохли губы, онемел язык, и даже поверхность глотки, кажется, стала шершавой, словно изъеденный ржавчиной лист металла.»

Он преподаст ему урок, а поймёт ли его мальчишка или нет, не так уж важно. Сенджу когда-то его понял. Пусть только перед своей смертью.

Эй, ани-чан,.. скажи, я справился? Можно я теперь отдохну? Пожалуйста. Ведь я так устал, ани-чан…

«Бога источал секс. Он был как локальное, выряженное в заношенные шмотки божество содомии и разврата. Красивый и не красивый, резкий лицом, резкий в движениях, резкий в каждом своем слове – человек-нож, человек-лезвие, пропоровший меня от паха до груди и выдернувший душу из дрожащего тела.» WARNING: ПЕРЕЗАЛИВ РАССКАЗА!

«В своих снах Илья тонет, умирает, задыхается. Его раскладывают на кладбищенской земле, его насилуют, ему в рот запихивают что-то большое и пульсирующее, больше напоминающее коровий язык, чем человеческий хуй. Каждый раз, когда он просыпается, Дьявол смотрит на него беспечными голубыми глазами, а потом смеется и похабно комментирует его сны. Эти глаза – самое страшное, что есть в его облике. Такие ясные и голубые, они должны принадлежать красавчику-блондину, а не жуткой красномордой твари.»

«Незнакомец откинул плащ из листвы, отбил ногами причудливый ритм – и Энко по спине продрало мурашками. Музыки не было. Молчали песчинки. Молчали ветки. Молчал даже камыш. В этой звенящей, невероятной тишине слышались только стенания побитых нявок – да стук чужих ног, словно незнакомец плясал не босым на песке, а в сапогах на деревянном помосте. Нявка, некогда бывшая тринадцатилетней Ганной, плясала вместе с ним и тяжело стонала, словно каждое движение причиняло ей боль.»