Одной ночью Сугуру звонят с просьбой забрать своего пьяного друга из бара.

стены настолько тонкие, насмешливо картонные, что сугуру слышит, как в своей комнате нанами укладывает тяжёлый рюкзак на стол. книги в нëм ударяются о крышку, скрипит старый стул. шмыгнув после улицы носом, нанами тяжело вздыхает. целая жизнь происходит на расстоянии в меньше метра и, осознавая это, выносить прикосновения сатору становится сложнее.

Годжо Сатору распродал свою душу по частям.

У Рико есть ещё одна последняя просьба.

Ошибка одного стоила клану охотников слишком дорого. Клятва, данная после поражения. Лунные дети, отдаваемые на растерзание чудовищам. Вампиры всегда приходят за тем, что им принадлежит.

Ребятки играют в правду или действие. /// Гето поднимает следующую карточку. – Кто более горячий? Ты или я? – Я, – мгновенно отвечает Годжо.

Сатору на самом деле влюблен. Вся та гамма чувств, которую он ощущает при виде Сугуру необъяснима. Он не смог бы описать все это одним словом. Нет. "Любовь" - нечто тщетное для всего, что можно ощутить на пути забвенной и безрассудной страсти. "- Я не хочу, чтобы ты уходил", - говорит он, прижимаясь к груди, тихо слушая чужое сердцебиение.

«…придумаем? — заканчивает Годжо, и есть в его голосе какой-то печальный оттенок. — Ты влюблён в ходячего мертвеца, Мегуми.» …в конце концов, кому, как ни Годжо, знать, каково это. Сильнейший шаман наблюдает за ходом параллелей двух поколений, за тем, как всё, что подобно соли в сырой кровоточащей ране, которая никогда полностью не заживёт, повторяется.

После расставания Годжо и Гето играют в правду или действие. /// – Когда вы расстались? Годжо достает телефон и открывает календарь. – Примерно год назад. Если быть точным, одиннадцать месяцев и двадцать дней. – Ты считаешь?

Годжо Сатору сильный. Сильнее всех. Но Годжо Сатору также невероятно слабый человек.

Рико Аманаи никогда не рождалась. Не было Тоджи, не было смертей, не было переломных моментов, но Гето всё равно отдаляется. У него теперь Европа, у Годжо навсегда Азия, и он искренне надеется, что их миры никогда не соприкоснутся снова. Но всё равно толкает себя навстречу Сугуру.

Годжо балагурит, щурит хитрющие глаза, вступает в словесные перепалки, подстёгивает и подначивает, но стоит только Сугуру оказаться критически близко — и вся выверенная броня из легкомыслия и бесконечного смеха рушится, оставляя только желание касаться. Гето сдержаннее, умеет держать дистанцию, ни черта не прочтёшь по угольно-чёрным глазам, никто даже не догадается, что на его теле, под водолазками, краснеют отметинами саторовские признания в чувствах.

У них вполне объяснимая дружба между альфой и «бетой». Никаких ожиданий, намеков и полутонов. Просто в один момент что-то пошло не так.

Когда эта дрянь, попадая в кровь, учащала его сердцебиение, а конечности, будто становясь тяжелее и наливаясь свинцом, переставали толком слушаться своего владельца, Сатору мог лишь почти бездумно полулежать, вглядываясь в пустоту. И Гето все равно был повсюду.

Когда очередной гон Годжо проходит предсказуемо плохо, Гето решает взять всё в свои руки.

Незадолго до того, как Гето уничтожит деревню, он и Годжо переносятся на одиннадцать лет вперёд, в будущее, в котором Гето по какой-то причине отсутствует.

Внутри Сатору ещё много иррациональных желаний. Достаточно много, чтобы сформироваться в чувство, отдалённо напоминающее голод. И, переваривая эту близость, Сатору приходит к выводу: теперь Сугуру нужен ему гораздо ближе, чем он привык. Желательно, на расстоянии протянутой руки.