На крыше аккуратной свежевыкрашенной пятиэтажки они стояли вплотную к шаткому заграждению и смотрели вниз, на только-только проснувшийся Берлин. Нёвиллет погрузился в своё обычное отстранённое молчание и отстукивал (чтоб их, этих клавишников) пальцами какие-то аккорды по железной решётке, пока Ризли закуривал уже третью сигарету и думал с досадой, что между ними сейчас — куда больше, чем дурацкий университетский конкурс, тёрки коллективов и его собственный отвратительный характер.

— Ничто человеческое не помешает мне выполнять должностные обязанности, — говорит Нёвиллет. Его слова — то ли констатация факта, то ли обещание. Мальчик, которого завтра будут звать Ризли, имя которого разнесут по первым полосам все газеты, хочет, чтобы начался дождь. Чтобы он лил и лил, пока не затопит этот проклятый дом, весь город и всю страну. И только тогда все их грехи будут смыты. И у двух этих историй, казалось бы, ни шанса пересечься.

Нёвиллет никогда не верил в бредовые россказни суеверных деревенщин об оборотнях. Должно быть, именно поэтому сейчас, стоя ясным зимним утром посреди лесной чащи, он не может сдвинуться с места и сделать хоть что-нибудь. Прямо перед ним, аккурат в шести скромных шагах, поднимая в тяжёлом дыхании свою дьявольски здоровую грудину в луже собственной крови, лежит чёрный мохнатый волк.

«Действительно, волчонок», — думает Невиллет, когда находит огромный сугроб с торчащим хвостом, а после раскапывает оледенелыми пальцами тело человеческого ребенка, непонимающе хмурясь. — Полукровка, — догадывается он.

Ночи безжалостны к Нёвиллету. Прошлое забылось за веками, переполненными событиями, чередой судебных разбирательств, чужих лиц и судеб. Но от снов не спрятаться. Жизнь рассечена огромным лезвием, пронзившим ту, что по ночам снова тянула к нему руки и смеялась. Он просыпался в слезах, измученный драконьими превращениями, терзающими его практически круглыми сутками, задыхался в объятиях Ризли, которому не мог сказать ни слова. Но он как будто понимал. И всегда был рядом.

"Дорогая Клэр, когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет на этом свете. Я приложил сюда свой личный дневник, который вёл всё время, пока мы жили все вместе. Наверное, так я старался запомнить всё, что связано с тобой и твоим вторым отцом. Я знаю, что вам обоим будет грустно. Мне даже жалко Кур-де-Фонтейн — весь ведь завалит снегом и зальёт дождями. Надеюсь, эти истории примирят вас, наконец, с Нёвиллетом, ведь нет ничего дороже семьи. Всегда любящий тебя, папа."

— За что, Нахида? — Ризли поднял на неё помутневший взгляд. — Ты ведь божество мудрости, так скажи, почему? Почему я вчера был так счастлив, а сегодня я... Зачем ты здесь? У меня даже не дендро глаз бога, я не из Сумеру, я не учёный. — Потому что из всех молитв о мудрости я когда-то запомнила одну. Твою молитву о хорошем сне. О Нёвиллете. Горе — тоже знание, своего рода мудрость. Другой вопрос... как ты воспользуешься ею теперь?

Нёвиллет стоял спиной ко входу в свой кабинет и невидяще бегал взглядом по строчкам в деле Чайльда Тартальи. В воображении он всё ещё был в зале суда, но мысли не задерживались на подсудимом: всё внимание привлекали лишь слёзы счастья на миловидном личике светловолосой девушки в кружевах. Дождь тарабанил по высокому витражному окну. За его шумом господин верховный судья не сразу расслышал стук в дверь и очнулся только когда полуобнажённые руки в перчатках обняли его за талию.

Беспристрастный. Непреклонный. Бесчувственный. Неприступный, словно крепость. Холодный, словно айсберг. И эти серебристые волосы с голубоватым отливом — даже на вид чистый лед... Таков для всех образ судьи Невиллета. Неподкупного. Непредвзятого. Справедливого. Но что есть справедливость?

Это можно даже назвать анекдотом. Ну, с типичным началом: "Собрались как-то два трудоголика, чтобы сказать друг другу, что надо делать перерывы хотя бы на сон".

Каждый раз, когда начинается дождь, Ризли бросает все свои дела и куда-то уходит.

Иногда в Фонтейне случается незапланированный дождь, и в последнее время для Ризли это значит чуть больше, чем обычно. Или неспешное общение начальника тюрьмы и верховного судьи вне работы

В один момент Нёвиллет, завороженный, забывается и допускает ошибку, запоздало понимая, что Ризли чувствует всё и даже больше.

Ризли в упор не видел и не слышал этого пресловутого "прекрасного", хотя частичной глухотой, в отличие от частичной слепоты, не страдал.

Ризли привычно открыл входную дверь, снял с себя верхнюю одежду и сразу же заметил, что дома слишком тихо. Освещение работало только в прихожей, все окна были закрыты, не пахло никакой едой и даже шелеста страниц какой-нибудь книги он не мог расслышать со своим чутким слухом.