Но нога-то ведь не сердце Кошки так не ранят, как людишки иногда

Шан Цинхуа начинает угощать своего сына закусками. Шэнь Цзю в замешательстве.

Лю Цингэ натурщиком стал совершенно случайно, просто художник слишком харизматичен оказался. А потом он несколько лет этому художнику в любви признаться не мог.

Последнии дни Шэнь Цинцю  всё больше и больше бывает задумчивым  и совсем прекратил обрашать внимания на  оскорбления и осуждения своих "боевых братьев и сестёр " , и даже не хочет прийти  и снижатся к этим не достойным. Лордам не нравится что теперь их Шисюн вообще не обрашаеть внимания на их  . И один из дней   Шэнь Цинцю вообще не пришёл  на собрания пиков  и  лорды заходят к нему в хижину явно не ожидая увидеть то что они увидели.

Проститутки любили его. А Мадам он был почти как сын. Или: во всех борделях Поднебесной Шэнь Цинцю был известен, как мужчина мечты.

Женщины любят его за красоту, отзывчивость и во всех смыслах СОКРУШИТЕЛЬНОЕ обаяние. Мужчины влюблены в его технику боя, неотступный характер и во всё то, что принято называть стилем жизни. А я ни во что из этого не влюблён. Нет, я этого варвара терпеть не могу. Ни в малейшей степени.

Шэнь Цинцю допивает чай и в хорошем настроении идёт на встречу пиковых лордов. Как жаль,что он не знает,что было в том чае

Слухи, обвинения, критика, унижения. Ничего из этого не проходит бесследно.

– Дай мне танхулу. – Нет, она для тех мужей, которые дают другому подержать их ребенка. – Ты шантажируешь меня танхулу?

Наша прошлая жизнь, наша нынешняя жизнь и наша будущая жизнь связаны. За грехи получается воздаяние. Это и есть карма. Так почему после смерти в Водной тюрьме Шэнь Цзю снова открыл глаза в поместье Цю. Это его карма? Но когда Шэнь Цзю подчинялся обстоятельствам и смирялся с ниспосланной ему Небесами несправедливостью?

Оба сломлены...

Яркая радужка за густыми ресницами заблестела. Его ждали. Она сидела на краю поляны, в тени мощного дуба, чьи корни бугрились на поверхности и простирались за границу поляны. Её вечным спутником выступало полотно с неясными для него изображениями. Оно путалось в корнях, обхватывая их бинтами, и также исчезало за границей этого летнего островка, где-то в бамбуковом лесу. — Ты снова вернулся, — холодный механический голос раздался из-под капюшона.

Каждый в этом мире мечтает родиться альфой. У альф есть всё: сила, положение в обществе, уважение, почёт. Каждый. Но не ученики пика Цинцзин.

Цзю устал. Очень сильно устал. Настолько, что напев колыбельной и руки поглаживающие его волосы совершенно не вызывают отторжения.

Потеряв всех, я обрела дом и вас учитель. Я сильнее, чем вы думаете. Я могу защитить и вас, и Цанцюн. Вы ведь сами говорили, что дом нужно защищать. И я это делаю, даже вопреки вашим приказам.

Шэнь Цзю находится в тюрьме и пока что цел, но рядом кто-то тихо плачет.

Шэнь Цзю не умел складывать журавликов.

Шэнь Цинцю устал. Устал, продираясь сквозь осуждение, тащить на себе дела сразу четырех пиков. Он этого не хотел, просто так сложились обстоятельства. А бросить не позволяет проклятая гордость, а еще верность и долг, пускай в наличие последних у него никто не верит. Вот бы кто-нибудь поддержал. Хотя бы словом. Но Мин Фань слаб, Нин Инъин его ненавидит, а остальным он сам никогда не доверится. Или...?

Песня кончилась, а учитель так и не показался. Инъин тихо поднялась и на цыпочках подкралась к комнате, куда он ушел. Внутри не было ни звука: или же ей просто показалось так в первое мгновение, ведь вскоре послышался тихий свист воздуха. Учитель… уснул?

Больно? Уже нет. Страшно? Боятся больше нечего. А старые обиды? Больше не важны! Ты злишься? Я отпустил. Я умер и обрёл покой.