… И всё это — порочное — сейчас самое верное. Мораль и правила растворились вместе с алой рубашкой, оставив нас посреди лабиринта желаний. И вместо того, чтобы искать выход, мы зашли в самые тёмные его углы.

Один вечер из жизни Луны и Лиа. Ещё один вечер, когда они могут быть самими собой.

Мои мысли неправильные, а всё происходящее — грех. Но рядом с Лэйн невозможно иначе. Её хочется боготворить. Ей хочется поклоняться.

За пределами детективного агенства, в тихой мастерской, среди запаха масляной краски и пыли, замирает время.

Он исчез, оставив за собой только шёпот имени и запах леса. Она пишет письма — в пустоту, в никуда. Мир рушится, а её сердце упрямо бьётся в такт его имени. Никто не знает, жив ли он. Никто, кроме неё — потому что она всё ещё ждёт. История любви, которую сжигает война.

Это как шахматы без слов: она делает ход — прячет коробку, замолкает посреди мысли, выходит из комнаты, стараясь не встретиться взглядом. А я принимаю этот ход молча. Не спорю. Не двигаю фигуру в ответ. Не потому что не могу, а потому что знаю — ей нужен именно этот танец. Это напряженное молчание, в котором она старается быть незаметной, а я — притворяюсь, что верю. Я здесь, чтобы быть рядом, даже если моя партия давно закончилась.

Ты моя.

Его поместье в разрушенном Апокалипсисом мире так же сильно выделятся, как и он среди жителей деревни и моего отряда. Словно ничто не способно сломить его или сдвинуть эту тщательно сотканную маску. «Ведь это точно маска?»

Она должна только ненавидеть его, убийцу своей сестры. Ей не стоит любить его, особенно так сильно, что это причиняет боль.

Звоню, молчу, говорит: «Алло», говорю «Привет», «Это кто?» — звенит, в голове звенит, по сердцу режет, в шрам — лезвием, резким росчерком, сжимаю зубы: она знает, знала, врет, что забыла, потому что он рядом. Не отвечаю, не дышу, замер, связь есть — между мной и ей, пока она говорит — живу.

Довольная улыбка появляется на его лице, и мне хочется стереть её поцелуем. Вывести его на эмоции, чтобы он перестал испытывать моё терпение своей резко появившейся нерасторопностью.

Лэйн немного боязливо опускает вниз руку, пальцами по крепкому торсу ведёт, цепляя за пуговицей пуговицу, осознаёт вдруг, какую имеет над этим мужчиной власть: как легко соблазняет его, на колени поставив, как заставляет голубые озёра глаз в тёмные проруби обращаться, как с ней он, всегда строгий и собранный, становится словно домашний ласковый кот.

В детстве, казалось, она спотыкалась на каждой кочке, падала с каждого холмика, любила ролики и коньки, потому что в них можно было падать. Она кричала «Калеб, мне больно!», и именно ее «Калеб» резалось где-то между четвертым и пятым ребром, и я клеил на ее коленку пластырь, нес ее на спине, а она обнимала вокруг шеи и ложилась пластырем на сердце; дома — чай и просмотр любимой передачи, как и положено раненым.