Попробовать новые игры на день рождение лучшего друга всегда будет являться хорошей идеей и пропуском к новым ощущениям. || Секс и любовь Кавехтамов моих сладких

Понять чужие чувства бывает сложно, особенно учитывая, что вы — аль-Хайтам.

кавех забивает на своё здоровье, даже не подозревая, что лечить его будут нежностью, любовью и травяными компрессами.

Пусть окружающие думали, что Хайтам слишком холодный, заносчивый и бесчувственный. Кавех в любом случае не стал бы доказывать обратного.

Когда это началось? Скорее всего, никто из них этого и не вспомнит. Просто однажды вместо того, чтобы ответить колкостью на колкость, Кавех безучастным взглядом посмотрел на своего соседа и почти умоляющим голосом сказал: — Можно я просто попью воды, тихо вернусь в свою комнату и больше не появлюсь в твоем поле зрения до завтрашнего дня? — Если только ты ничего не разобьешь по пути, — ответил Аль-Хайтам и вернулся к чтению книги. А потом он узнал, что Кавех чем-то болен.

Хайтам говорит, что все ухажеры Кавеха - придурки. Кавех не верит. До одного дня.

Аль-Хайтам смотрит и наблюдает, но делает неверные выводы. // или (почти) пять раз, когда аль-Хайтам неправильно трактовал поведение Кавеха

То, что дарит Флинсу тепло - время, проведенное в объятиях близкого человека. С каждым объятием становится спокойнее и больше не хочется скрыться ото всех в одиночестве

— Смерть - это ведь не конец. — Не конец, — соглашается блондин, облизывая пересохшие губы. Он внимательно наблюдает за мезмятежно спокойным лицом Кирилла, ожидая от него следующего шага. Хотя бы намёка, скромного желания, — но я не хочу, чтобы это всё закончилось так быстро.

— Господин Флинс, Вы... – юноша приложил кулак груди, выступая правой ногой вперед, – мне нравитесь.

Любовь передаётся по наследству

Тело Иллуги испещрено шрамами. Флинс не знает, в чем дело – но отвести взгляда просто не может. Каждая полоска, каждый розоватый участок рваной формы. Сильные руки, искалеченные десятками сражений; спина, усеянная старыми и более свежими рубцами; плечи и часть шеи, обычно скрытые под одеждой и открывающиеся ему в такие сокровенные мгновения.

Аль-Хайтам хмурится, поджимая губы: — Как, ты сказал, тебя зовут? — Я не говорил, — тихо отвечает Кавех, сглатывая слюну. Ладно. У него есть два варианта. Первый — сказать правду: «Эм, да, привет, я Кавех, твой сосед. Эм… Мы переспали, но давай сделаем вид, что ничего странного не произошло! Приятно познакомиться!» Второй — сбежать. Или Кавех с ужасом осознаёт, что его партнёр на одну ночь — его неуловимый сосед.

Дыхание аль-Хайтама всё ещё щекочет шею, а в его больших руках всё ещё жарко, и это именно так, как надо, но этого всё ещё недостаточно для того, чтобы было правильно.

Когда к Кавеху приходит вдохновение, спокойная жизнь аль-Хайтама превращается в настоящий кошмар.

Что обычно чувствуют люди когда впервые влюбляются? Нормально ли это, любить парня или это очередная глупость? AU: Где Кавех, являющийся художником, с первого взгляда влюбился в холодного и не преступного баскетболиста, Аль-хайтама.

Масла в огонь также подливают и комментарии - шипперские, осуждающие, любопытные - любые, они выпытывают, «а что же там с твоим Хайтамом?», будто Кавеху его всучили в руки, насильно присвоив.

До чего же мир прогнил, что рабство стало нормой? И его уже не искоренить одним днём, не уничтожить, будто бы это обычный отцовский чертëж. Никто не хочет быть вечным узником, который не имеет права ни на что. Но выживает сильнейший, и так сложилось, что омеги ниже тараканов в пищевой цепочке. Рацио вновь бегло осматривает клетку, тот самый авгин готов в нём дыру просверлить, но всё, что хочет Веритас, так это пулю в лоб, не иначе.

— Ну что, над каким великим зданием трудился наш гений-архитектор на этот раз? Ни над каким. Кавех думал, что уже никогда больше не сможет ничего построить. — Где же ты был, когда Сумеру нуждался в тебе больше всего? Умирал. (или: история, в которой Кавех болен элеазаром)

Они целовались долго. Так долго, что губы онемели, стали чужими, распухшими, слишком чувствительными даже к собственному дыханию. Между поцелуями не было слов, а они были и не нужны. Были только звуки: влажные, почти неприличные в своей интимности — причмокивания, вздохи, редкие стоны, которые Дотторе не успевал заглушать своими и другими губами.