Занка очень долго позволял Энжину выбирать обходные тропы и отступать — так долго, что Энжин думал, что у него хорошо получается.

Пять лет спустя Занка всë так же нуждается в Энжине — или совершенно иначе. (О том, нуждается ли Энжин в нём, Занка не думает).

Я каждую ночь вожу пальцем по его тату, как по узорам на ковре, но не чтобы быстрее уснуть, а чтобы не проснуться.

В сорока пяти квадратных метрах лазарета Занке кажется, что он уже точно сошёл с ума.

Я давно уже проиграл ему, но сам он этого не знал. И, должно быть, не узнает. И мы продолжим биться. Пока просто-напросто не высосем из друг друга всю кровь.

Проиграв Джабберу дважды, Ниджик так и не пришел в себя. Он всегда знал, он не был гением, но старался что есть мочи, чтобы добиться той крупицы успеха, той тонкой нити самооценки, веры в свои силы, что вандал разрезал, расплел по волокнам и сжег. И все же Занка не из тех, кто так легко опустит руки, потому жажда мести, нужда вернуть, поставить на ноги и отряхнуть свою гордость переполняла его, заставляя идти на неописуемые безрассудства, как сейчас, например.

Энжин замечает первым. Его глаза распахиваются от изумления, и он завороженно смотрит, не в силах отвести взгляд. Занка ничего не говорит, просто позволяет ему рассмотреть десять великолепных серебряных колец, украшающих его пальцы, словно они всегда были там.

Он не очень любит нахваливать Вонгера. А вот когда тот, сладко развалившись на подушках, смотрит на него, как на свое сокровище, Занка чувствует, как эти хищные глаза цвета фуксии его сжирают, даже на расстоянии. Вот это он очень даже любит.

— Я не хочу кончать быстро, — под действием накрывающего кайфа Джаббер чуть смягчается, что заставляет Нидзик ухмыльнуться с его членом во рту и бросить взгляд вверх, мол, «я достаточно хорош для тебя?».

Когда скучающий инкуб с проблемами и бессмертием сталкивается с человеком, который слишком долго притворялся нормальным, город начинает дышать по-другому. Это не история любви. Это история неизбежного пиздеца.