Говорят, что это хорошая примета - уезжать с дождем. Чимин же считает плохими все приметы, где ему надо уезжать куда-то без Юнги.

О глупых влюбленностях, воровстве и общей бутылке. Еще, может быть, немного о пользе пледов. И нехороших братьях.

У Чонгука затекла нога, спина и томность, а еще волосы неприятно липнут ко лбу, но Тэхена, кажется, все устраивает, потому что он снова кивает ему головой, призывая излучать секс из всех щелей, и делает еще одну серию снимков.

Кухня - это не только о еде. Это и о кружках в рядочек, и о бездонных шкафчиках с затерявшимся кардамоном, и о заначке чужого виски. Иногда - о зарубцевавшихся ранах и тяжелых молчаливых вздохах, где долгожданное исцеление - неминуемо в уюте, тепле и запахе печенья. Кухня - это, наверное, всегда больше о единении душ.

У Чимина ни длинных волос, ни приличного бюста в глубоком вырезе, ни короткой юбки с соблазнительными изгибами и выпуклостями под. У Чимина - вязкая усталость в пьяном сознании и колкая ревность где-то поглубже, а еще Юнги с какой-то девчонкой на бедрах прямо перед глазами, и это почему-то задевает сильнее, чем должно. Ведь никто же никому ничего не обещал, верно?..

«Если бы ты только знал, Юнги-хен, как я устал любить тебя», — думает иногда Чонгук ночами, смотря из окна своей комнаты, а напротив — окно любимого хена, где уже свет давно не горит, потому что на часах около трех ночи. Потом Чонгук думает о том, что ненавидит сослагательное наклонение, и утыкается лицом в подушку, крепко зажмурив глаза, тревожимый несуразной мыслью о том, что хен обязательно узнает о влажных ресницах даже так и засмеет его на утро, когда они увидятся вновь.

— Ты не думаешь, что это немного… неправильно? — Чонгук задыхается, но все-таки находит в себе силы выдавить последнее слово. — Неправильно только то, что на тебе все еще этот ублюдский костюм, — и Чонгука дергают к себе за атласный галстук, снова впиваясь требовательным поцелуем прямо в приоткрытые губы.

Десятки портретов на стенах молчат, но Чонгук привык, правда. Он просто знает, что его слушают, что его слышат. И ждут.

Их трое. Чимин поочередно смотрит на каждого, пока те, переминаясь с ноги на ногу, пытаются неловко стряхнуть снег с одежды, сняв увесистые рюкзаки с плеч и поставив их рядом с другими притащенными баулами. Тэхен сбоку недоуменно трет ушибленную макушку. Ветер, гуляющий в трубах, продолжает выть свои унылые песни. В груди же теплится забытое волнение - они правда давно не принимали гостей в своей одинокой обители.

Он чувствует себя таким ничтожным с этим пустым бокалом в руке и цепким отчаянием в груди, потому что перед глазами вмиг возникают все старательно упрятанные картинки их «долго и счастливо», на которое Юнги так надеялся и которое Тэхен ему никогда не обещал.

О проблемах со слухом, помощи в «бедах с подружками» одному слепо влюбленному придурку и возможностях человеческого тела после «семи лет гимнастики и трех лет йоги». Юнги ими без лишних слов ловко так прижали к стене, хотя он пообещал Намджуну, что все будет несколько... иначе.

Чимин увлекается раскладами таро, а Хосок, конечно, не карта, но точно знает, что под Чимина бы лег без лишних вопросов.

Они пробираются по узким безлюдным улицам, пробегая мимо цветных лощеных витрин и огней ресторанов — будто они не знаменитые певцы, а совсем подростки, такие наивные и безудержно влюблённые. В городе любви просто не может быть иначе.

Никогда не знаешь, чем может обернуться знакомство с семьей твоего бойфренда. Особенно, когда он вампир. Чонгук надеется на одно - что Юнги не даст его в обиду и не позволит стать ужином для четы клыкастых родственников.

- Знаешь, я бы разрушил этот мир для тебя, - выстрел прорезает плотную завесу дворцовой тиши. - Но без тебя я уже не смогу быть.

О французской инди-музыке, большом рыжем коте и любви к пению по утрам. И племяннике сварливой соседки, который приехал на лето.