— Что б Вы знали, я тоже был против, — защищаясь бросил Нечаев и с силой впихнул Хразу в руки какие-то мятые бумажки. — Но приказ есть приказ. Глубоко вздохнув, а затем выдохнув через нос, чтобы успокоиться, Храз опустил взгляд на бумаги. Кажется, Нечаев от души комкал их всю дорогу, или достал из места, которое в интеллигентном, Советском обществе не упоминают, однако подпись товарища Сеченова, к сожалению, никак не пострадала.

Нечаев обретает легкость в голове, но прекрасное состояние майора и спокойствие Храза нарушает неожиданный звонок из прошлой жизни

Сережа хотел вставить свои пять копеек о том, что его ненаглядный — это, вообще-то, и есть Харитон, но этот ураган не дал и шанса, заскочив в лифт и упав на кресло, стремительно исчезая из поля зрения.

П-3 и не думал, что за столь сравнительно короткий срок, что он пребывал на миссии, можно успеть соскучится, до жажды проголодаться по жару чужих крепких, но таких нежных рук.

Нечаев сам на это напросился.

Клеверный мёд ценится за свои вкусовые качества, являясь одним из самых сладких разновидностей переработанного нектара. Пряный цветочный аромат и приторно-нежная сладость мягко обволакивает язык, принося рецепторам приятное наслаждение. Красноватый оттенок прекрасно смотрится под лучами закатного солнца. Но лучше всего мёд выглядит на искусанной, покрытой лёгкими засосами, шее Нечаева.

В советской зиме Штокхаузену не нравилось примерно… Все. Количество снега, морозы, лед, морозы, серость и, конечно же, морозы. А еще короткий световой день, длинные ночи и морозы, куда уж без них. Но особое место в этой иерархии ненависти к зиме занимали шапки.

— Не хотите ли повысить градус, товарищ Штокхаузен? – из раздумий его вырывает негромкий голос Нечаева, а предплечье холодит металл.

Штокхаузен ругается на немецком, не представляя, куда себя деть. То ли быть тише, то ли не сдерживаться, кабинет не закрывается, а Сеченов ушел неизвестно на сколько. И невозможный Сергей сверху, прижимающий его к гладкой поверхности стола.

— Сука из нас тут только вы, товарищ майор. — Повтори! — Вы сука, Сергей Алексеевич.

- Ты же знаешь, что нужно делать, верно? - Сеченов сидит не двигаясь, медленно моргает и разглядывает его лицо, и Михаэль больше не может сопротивляться и играть недотрогу. Он сам опускается перед ним на колени, чувствуя, как краснеют уши.

Никогда. Он может больше никогда не увидеть свою дочь. Ту, о которой еще десять минут назад он даже, блядь, не знал, потому что человек, которому он доверял больше, чем кому-либо, больше, чем даже себе, скрыл от него все.

ХРАЗ был на редкость остр на язык и щедр на колкости — Нечаева о таком не предупреждали. Но ведь Дмитрий Сергеевич проектировал перчатку для себя. Интересно, неужели его устраивало такое поведение?

Сеченов откровенно предлагает переступить черту, но Нечаев до последнего отнекивается. Пока не начинает чувствовать приступы ревности.

Об их любимых вещах.

Существенное место в обязанностях "Аргентума" занимают миссии, где следует действовать на пределе возможного. И не всегда они проходят гладко для солдат.. Не знаю, какой черт меня дернул лезть в эту часть жизни Предприятия. Не мое это дело. Было. А все он. Мой персональный источник дофамина.

Встреча после долгого расставания.

После всех событий отпуск просто необходим. Крымское море и воздух обязательно пойдут на пользу. Утро в небольшой съёмной квартире. Ялта.

"О вместительности кресла стоило задумываться раньше", - мимолетная мысль проносится скоростным поездом в голове Сеченова, так и оставаясь не замеченной. Её сменяет великое множество других, более липких и жгучих мнений, распаляющих нутро, цепляющихся за сознание нейрохирурга потными ладонями.

Взгляд метнулся к затемненному стеклу, открывавшему вид на манипуляционную. Там среди белых стен и медицинской аппаратуры выгибался его любимый пациент, надёжно зафиксированный на кресле-кушетке. Волнующее зрелище. Настолько, что академик предпочитал не искушать судьбу, и не оставаться с ним один на один. Сегодня что-то пошло не так.