- Му Цин, мне невыносимо грустно.

У Фэн Синя чувства, а у Му Цина данный сотни лет назад обет. Но мешает не он. Мешают гордость и упрямство.

Му Цин любит поцелуи.

Подбородок Фэн Синя несколько неудобно упирается в чужой лоб, но других идей, как остановить это безобразие, у него нет. Да и вариант оказался действенным — как только он рукой обвил талию Му Цина и притянул мужчину к себе ближе, блокируя руки, что норовили избить его прямо во сне, тот наконец расслабился. И, кажется, даже засопел.

О том, почему приходить на собрания сонными рискованно (зато очень приятно).

Уж лучше бы он молчал.

Му Цин кричит и посылает далеко и надолго. Му Цин больно бьёт в скулу и в живот. После встречи с ним горят гематомы и костяшки пальцев. После встречи с ним настроение испорчено на весь день. А ещё почему-то ноет где-то за ребрами, и это — самое невыносимое.

Боги и демоны не бессмертные, они просто долго живут. С проклятыми оковами в лаве сгорают быстрее, чем оплавляются надетые сверху доспехи. Это как раз те самые обстоятельства, от которых — умирают.

Му Цин красивый. Фэн Синь знал это, принимал болезненно, как занозу на языке, лезвие под кожей. Он знал это, знал глубоко в душе, и все же до сих пор позволял этому лучшим образом задевать его. Му Цин начинает по-разному заплетать волосы. Фэн Синь не может этого выдержать (и влюбляется).

В этот момент Фэн Синю кажется, что даже воздух замирает вокруг. Звезды прекращают мерцать, а летний теплый ветерок перестает путать волосы. Он теперь по-настоящему задерживает дыхание, глядя внимательно на лицо Му Цина. А тот в этот самый момент выглядит удивлённым и… заинтересованным? Фэн Синь отвык видеть такую реакцию на свою мечту. Потому что все, кому он рассказывал о ней, смеялись и говорили, что Лапута — детский вымысел, сказка.

Му Цин не отвечает ни через пять минут, ни через десять. Он всё так же продолжает смотреть в стену нечитаемым и каким-то… потерянным взглядом. Фэн Синь вздыхает, прикрывая веки. — Ты же знаешь, что если ты будешь молчать, то легче от этого тебе явно не станет. — Знаю.

Му Цин остаётся саркастичным, демонстративно независимым и чуть надменным даже в отношениях. Но иногда на него находит... нечто. Он подходит к лежащему на диване или кровати Фэн Синю и бесцеремонно молча ложится на него сверху всем телом, как на огромную подушку, обнимая всеми конечностями крепко-крепко. Фэн Синю в такие моменты не полагается ничего говорить. Ни серьёзно, ни шутливо, ни ласково, вообще ни единым звуком тишину нарушать нельзя, и шевелиться, кстати, тоже.

— Ты не обязан принимать мои извинения. Не твоя вина, что я представил себе другого. Фу Яо расправил плечи. — Другого? О, волшебно. Кто ещё, черт возьми, настолько глуп, чтобы ошиваться рядом с тобой так долго, что ты успел... — он дважды моргнул, слегка приоткрыл рот, а затем уставился на Фэн Синя самым острым взглядом, который он когда-либо видел. — Небеса, — фыркнул Фу Яо. — Ты ещё тупее, чем я думал.

Му Цин поражённо замер в тёплых объятиях другого юноши. — Если ты сейчас закатываешь глаза, я раздавлю твои рёбра, — еле слышно пробормотал Фэн Синь, почти что обжигая шею Му Цина своим дыханием.

Фэн Синь слишком часто стал обращать внимание на то, как окликает его эта заноза.

Му Цин не знает, почему ему хочется быть к Фэн Синю ближе. Он с радостью бросился бы прямо сейчас в объятья некогда ненавистного и презираемого им мужчины, но это будет необъяснимой и непростительной дерзостью. Наверное, все из-за смены погоды. А, может, он просто перетрудился сегодня. Му Цин срывается и с трепещущим сердцем льнет ближе, накрывая чужие губы своими.