Между ними всегда есть напряжение. Долгие разговоры, брошенные случайно фразы, взгляды, прикосновения, совсем легкие или тягучие, основательные, такие, когда пальцы впиваются в кожу, оставляя следы. Чанбин не знает, что между ними происходит. Чанбин знает, что между ними происходит.

А потом Чанбин кладет ему подбородок на плечо, щекоча кожу шеи и щек растрепанными волосами. Сынмин замирает, а потом расслабляется в чужих руках. Они оплетены друг другом, запутаны, сжаты, одни на берегу моря на краю Вселенной. Сынмину иногда кажется, что он тонет, и иногда кажется, что тонет не один.

- Хорошо, тогда ты можешь жить здесь столько, сколько понадобится. Я привезу тебе вещи, просто напиши список. Не стесняйся и не переживай, оставайся сколько хочешь и ни в чем себе не отказывай. Я, конечно, надеюсь, что этот вопрос разрешится быстро, но на всякий случай… - Бин, - тихо зовет его Сынмин, прерывая, - что разрешится? Меня отстранили от деятельности группы.

Сынмин знал, что он такой только рядом с ним.

– Друзья не целуются, - говорит Минхо, прищурив глаза. – Э-э, иногда же они это делают? Я имею в виду, мы действительно хорошие друзья... - Чанбин пытается защититься. – Действительно хорошие друзья тоже не целуются, идиот. или: Чанбин и Сынмин случайно заводят привычку целоваться на вечеринках, затем начинают ходить на вечеринки, чтобы у них был повод поцеловаться, а затем понимают, что это ненормально.

И Чанбин уже хочет заорать, как вспоминает, что совершенно забыл про Сынмина. Тот стоит в самом конце, за всеми, развернутый полубоком к нему, низко опустив голову, так что густая челка закрывает лицо. Чанбин оглядывается, отмечая, что абсолютно никто не шевелится, даже не вздрагивает, и что все это похоже на дурной сон, но… Чанбин делает один маленький шаг за другим и идет к Сынмину.

Чанбин не знает, чем таким он обидел Сынмина, он не помнит своих злых слов и искренне считает, что Сынмин несправедлив. А еще ему все чаще кажется, что Сынмин... не просто так по дуге обходит всех девушек, и дело вовсе не в том, что ему просто не попалась достойная. И накинулся вчера на него Сынмин не просто так и вряд ли девушку на его месте представлял. А еще эта поездка в ресторан. Чанбин не может отделаться от мысли, что Сынмин поехал на свидание. С парнем.

— Если бы я поцеловал кого-то из вас и сказал, что я клянусь, что это не розыгрыш, в скольких процентах случаев из ста вы вышвырнули бы меня за дверь, сказав, что я не способен на искренность?

Обычным утром июльского вторника люди проснулись и обнаружили вырезанные на руках слова. Пять месяцев спустя, когда Чанбин заходит в комнату, Сынмин вздрагивает, прикрывая собственную руку, и кидает на него несмелые взгляды. Предплечье Чанбина чистое, как и было все эти месяцы. А вот на руке Сынмина огнем горят слова о любви.

Ему чертовски трудно было представить, как и что он будет делать с Чанбином, но внезапно мысли о близости с ним, о его теле, о его хриплых низких стонах отозвались таким возбуждением, что Сынмин, мотнув головой и зло прорычав, начал себе дрочить, уже не стесняясь. К тому моменту, когда он услышал крик Чанбина, который звал его к себе, Сынмин слонялся по комнате Хенджина, как зверь по клетке. Поэтому сейчас он разве что не с ноги ворвался в чужую комнату и ошарашенно застыл на месте.

- Ну раз мы сегодня играем по-крупному, то иди и подрочи ему. Засчитывается, если покажешь сперму на руке. И даже не пытайтесь использовать крем или гель для душа – я все проверю. Теперь Сынмин стоял и беспомощно таращился на притихшего Чанбина, не зная, что им делать дальше.

- Ну вот представь себе, я знаю. Мы заведем 40 котов, в нашем доме будет студия звукозаписи и комната для танцев. О, и там будет шест, потому что ты научишься танцевать для меня пол дэнс. И мы будем жить в городе, но таком, чтобы рядом был лес или река, у тебя будет одна красивая тачка, чтобы повыпендриваться, и другая огромная тачка, на которой ты будешь ездить в глухомань, отдыхать от мира, а мы с котами будем верно тебя ждать. И…

- Кому мне, блять, отсосать, чтобы дали побольше партий, а? – орет Сынмин во всю глотку, заставляя все еще сидящего в студии Чанбина подпрыгнуть на месте. - Можешь мне, - говорит Чанбин. Он звучит одновременно и осторожно, и шутливо. А еще его голос хриплый, и он закусывает губу, как делает каждый раз, когда ему что-то нравится или он взбудоражен.

Сынмин привлекал его внешне, но еще больше – и это было самой настоящей проблемой по скромному мнению Чанбина – Сынмин привлекал его как человек. Его личность, его сущность – едкая дурашливость и пронизывающая откровенность – Чанбин рассыпался на куски рядом с ним, боялся смотреть слишком глубоко и при этом совершенно не мог отвести взгляд. Он везде искал Ким Сынмина. В студии, на выступлениях, на выходных. Ему нужен был Сынмин.

Чанбин машет головой и сильнее зарывается в собственные волосы. Он знает, что надо успокоиться, знает, что это обычное дело – злые уничижительные слова, и знает, что завтра, послезавтра или через неделю он придет в норму и снова сможет спокойно дышать и находить тысячу противоположных защитных доводов. Но не сегодня. Сегодня уже не получится, а он еще напугал Сынмина, и тот…

Сынмин морщится, поднимается и плетется в душ. Он, честно говоря, уже не хочет знать, что еще они вчера делали, потому что если голые танцы были только началом веселья, то про остальное он предпочитает оставаться в неведении. Или, Сынмин не знает, за что на него злится Чанбин, Феликс и Хенджин не помнят, как провели ночь, а Минхо просто курочка-наседка для Джисона.

Он не может говорить. Не может петь. И не факт, что сможет. Никто не знает, и никто ничего не обещал. Ему нужна была эта операция, и он ее, конечно, сделал, но теперь его будущее так туманно, что он даже не знает, будет ли у него возможность видеться с Чанбином. Через месяц, через три месяца, через полгода. Если он не сможет петь, сможет ли он быть частью группы?

На его кровати лежит высокий стройный парень. Футболка немного задралась, обнажая полоску кожи над мягкими домашними штанами, Сынмин глубоко дышит, его грудь вздымается, но глаза смотрят на Чанбина спокойно.

Друзья и семья Чанбина, конечно, узнают, кем является парень, приходящий к нему только по вечерам. Его осуждают, ему говорят, что он сошел с ума. Говорят - принять меры. Чанбин не знает, какие меры тут еще можно принять, когда Сынмин спит у него под боком, тихо сопя, и Чанбин жмется к нему, как к грелке, и сжимает в своих объятиях, как в тисках.

— Слушай, а может, не будешь прыгать? — А тебе какое дело? – резко спрашивает Ким. – Если собираешься убеждать меня в том, как прекрасна жизнь, то можешь даже не пытаться. — Да не, - отмахивается брюнет. – Просто ты мне кадр испортишь.