Неожиданно, словно луч света в непроглядной смертельной тьме, перед глазами мелькают белые одежды. Кто-то склоняется над ним. Наверное, что-то говорит, но звон в ушах перекрывает все звуки. Взгляд Цзян Чэна полностью расфокусированный, перед глазами всё плывёт. Он не видит лица. - Ангел… - мелькает мысль в голове мужчины, когда весь здравый смысл перекрывает невыносимая боль. – Почему ты пришёл ко мне, ведь я того не стою?.. И Цзян Чэн проваливается в забытье.

Лани любят есть простые блюда. Лань Сичэнь, в частности, любит есть тофу. В особенности тофу Цзян Ваньиня. Работа не вычитана, публичная бета включена.

Очнулся Цзян Чэн от тихого шелеста и тепла, сначала не понял где он, попытался приподняться, рука, проскользила по чему-то жесткому и горячему, это что-то зашевелилось. Ваньинь обнаружил себя лежащим на громадном змеином хвосте, который вился кольцами на всем видимом пространстве. Тварь была куда больше привычных демонических змей, и Глава Цзян порядком напрягся, особенно, когда осознал, что на нем из одежды лишь нижний слой, а меч вообще находится непонятно где.

Глава ордена Цзян заметил интересную особенность в поведении главы Лань. Он стал часто прикасаться к собеседнику, который ему импонировал. Однако, по неизвестной причине, в число "избранных" Лань Сичэня не входил Цзян Чэн.

Цзян Чэн вознесся и стал Богом Войны. Лань Хуань достиг бессмертия и построил Храм Тысячи Лепестков.

Для всех это был обычный лоскут ткани, которому придавали слишком большое значение. Но почти никто не видел, чтобы хоть один ходил без неë, и оттого разгоралось любопытство: а снимали ли Лани еë вообще?

- У тебя кто-то появился? - голос за спиной был вкрадчивым, тихим, но полный какой-то непонятной рычащей злобы, Цзян Чен не впервые слышал злобу в родном голосе, но именно такой голос у Лань Хуаня был впервые. Нет, Лань Сиченя. Теперь он для него Лань Сичень, и не более. - С чего вы взяли господин Лань? - он повернулся лицом к бывшему мужу, стараясь выглядеть совершенно нормально, но дыхание перехватило.

Цзян Чэн разлепил глаза и не ощутил рядом присутствие Лань Сиченя. Он дотронулся рукой до шеи, где отчётливо чувствовались укусы. — Люблю.

Ох уж этот глава ордена Цзян, все превращает в турнир.

Можно было бы привыкнуть, но Цзян Чэну хочется именно так.

— Ты злишься, потому что… его волосы вьются по утрам? — Они не вьются! — огрызается Лань Сичэнь. — Они волнистые и великолепные, и он ходит так, пока ему не приходится покинуть квартиру! Иногда он заплетает волосы и завязывает их сзади… иногда он просит меня заплести его! — Э-э-э-э, ладно, — Не Минцзюэ смотрит на него, словно на сумасшедшего.

— Это из-за меня? — прямо спрашивает Цзян Чэн. — Что? — Лань Сичэнь моргает. — Я спросил "это из-за меня"? — повторяет Цзян Чэн, распаляясь все сильнее. — Лань Сичэнь, мы женаты почти три недели. — Да, — подтверждает Лань Сичэнь, теперь не только смущённый, но и осторожный. (В конце концов, старейшины предупреждали, что Цзян Ваньинь унаследовал характер матери) — Верно. — Тогда почему, — рычит Цзян Чэн, — ты НИ РАЗУ не попытался заняться со мной сексом?

После трагических откровений в Храме Гуаньинь Цзян Чэн остается наедине со своей выжженной душой и осознанием катастрофических ошибок. Годы ненависти к Вэй Усяню оказались лишь щитом, скрывающим собственную слабость и слепоту. Когда его крик о прощении достигает ушей легендарной Баошань Саньжэнь, бессмертная дарует ему шанс, о котором не осмеливаются даже мечтать: вернуться в прошлое.