Крики девушки, стук колёс — не имеют значения. Лишь напряжённое, чуть поверхностное дыхание напротив. Гарин складывает ладони в молитвенном жесте, обманывая, как всегда, будто хочет попросить выслушать. Он мог. Возможно, даже уговорил бы успокоиться. Пусть Светлов и казался ему чересчур непоколебимым — если что-то решил, верил в это до конца. Но разве этого сейчас хотелось?

- Коли не хочешь говорить - научи, - настаивает Светлов, заставляя спокойного до этого момента Гарина тяжело вздохнуть. Опять. Кажется, Артем только и делает, что тараторит: научи, научи, научи. Так без конца. Любопытство к новому и стремление к знаниям похвально, но это же бьет Гарину в висок осточертевшей мигренью. В очередной раз нетерпение Светлова напоминает о том, что он совсем еще мальчишка.

После совместной операции Гарин и Светлов постепенно сближаются, пройдя путь от холодного недоверия к тихой привязанности. Годы работы, пережитые опасности и редкие моменты покоя учат их самому главному: быть рядом.

— Вы…чего это? — запнувшись, выдавил Артем, делая шаг назад и с холодом ощущая спиной стенку. Ловушка. — А вы? — вопросом на вопрос ответил Николай, вдруг упираясь рукой прямо рядом с его головой, — вам нехорошо? — неожиданно взволнованно поинтересовался мужчина, разглядывая чужое лицо. — С чего вы взяли? — загнанно прошептал Светлов, ощущая себя пойманным. Он знал этот обманчиво-заботливый тон. — Вы весь красный, Светлов, — заломанные брови ожидаемо сменились хитрой улыбкой

Светлов злится, правда, пытается злиться, хоть и безуспешно. Ведь на каждое "да как он мог!" в голове возникают разного рода образы. И теплые, излишне теплые, карие глаза, такие насыщенные, темные, что у Артема каждый раз коленки начинали позорно дрожать. И голос - непривычно вкрадчивый, лишенный чрезмерный язвительности, практически ласковый, когда Гарин перегибался через его плечо, а в грудине принималось ухать с недюжей силой. Он тяжело выдыхает, жмурясь, и прислоняется лбом к полке.

Все начинается с брошенного между делом язвительного: “Вам бы китайский подучить, востоковед Вы наш уважаемый”. Гарин даже не задумывается о собственных словах, а Светлов же вспыхивает, как спичка, бросая в ответ дерзкое: “Аще Ваше благородие меня чему-то да научит”. Он смотрит на мальчишку почти шокированно, не ожидав, что тот выдаст нечто подобное. Гарин вглядывается в хаотичный блеск голубых глаз, стараясь игнорировать губы, изогнутые в кривой улыбке.

В 1927 году, во время опасного путешествия по Транссибирской магистрали, бывший царский офицер Николай Гарин и молодой сотрудник ГПУ Артём Светлов вынуждены сотрудничать для защиты секретных документов. Постепенно их профессиональные отношения перерастают во что-то большее, несмотря на опасности и политические интриги вокруг.

— Стоять, — его всего током прошибает. Быть не может. — Развернитесь, держа руки над головой, — Гарин поворачивается. О, этот взгляд он, кажется, узнает из тысячи и спустя сотню лет. 1921 год. — Ваше высокоблагородие, — Николай поднимает голову — вот, — солдат толкает вперед юношу. Очевидно красного, — мы взяли пленных, и оказалось, этот помог одному из наших. — Помог? — хмурится Николай — Да, они брали наших в плен, и он на себе потащил раненного, хотя знал, что наступает подкрепление

— хорошая такая "деревенька". — плюнул Артём, разглядывая спящие дома, они направлялись в библиотеку. Светлов шагал чуть позади Гарина, хмуро следя за ленивой обстановкой. — всё что нажито непосильным трудом, Артёмка... — Николай Тимофеевич даже не обернулся. — всё погибнет.

Подтрунивания над бедным чекистом доставляли Гарину едва ли не садистское удовольствие. Наблюдать, как каждый раз, услышав очередную насмешливо-снисходительную фразу, брошенную в свой адрес, парень мгновенно взвинчивался, чуть ли не кидаясь на офицера с кулаками — превосходно.

— а пошли в баню завтра. — Гарин...— вздыхает Артём. — пошли.

"Вам не дано испытать счастье простых решений". Даже если бы попытался, Артём не смог бы облечь степень своего крайнего возмущения в более вразумительную форму так, чтобы хотя бы звучало прилично. Поэтому единственное, на что у него хватило сил, только глухо выдохнуть, да про себя прошептать... – А не пошёл бы ты, Твоё Благородие?