Усталость берет верх, и Глэм засыпает на плече Чеса.

я обещаю: больше не буду. просто ещё раз повтори моё имя.

— Глэм, прости меня. — Шатен убирает ладони от лица, чувствуя, как промерзшие щеки неприятно щиплет от слишком соленых слез, скатывающихся к подбородку. — Я не должен был говорить с тобой, я, блять, просто не должен был трогать тебя.

Чесу не нравились сложности, поэтому он не хотел разбираться в чём-то, что казалось ему таковым. Любовь входила в это число. Поэтому он выражал это чувство иначе — он играл музыку. И смог он полюбить именно тогда, когда для него сыграли в ответ.

Это было странно. Совершенно новые эмоции и чувства слегка пугали его. В глубине души он знал, что не решится подойти к Чесу. Но эти мысли о нём становились одержимостью.

-Больно? -Я привык.

Себастьян не верил в Ангелов-хранителей.

Глэму всегда хотелось лишь одного: узнать, каково это - быть свободным?

ты больше мне ничего не простишь.

**диссоциация**, так это называется?

Жизнь — штука непредсказуемая: ещё вчера ты жил в огромном доме с обеспеченной семьёй, а сегодня тебя сдают в детдом за ненадобностью.

Всегда: дома, на репетициях, выступлениях и концертах - они пели вместе. И Глэм даже представить себе не мог, что когда-нибудь ему придётся петь за двоих.

внутри как была чёрная помойная яма, так и осталась, а всё остальное — обстоятельства. обстоятельства, подчёркнутые точкой-тире, как росчерки на запястьях. такие же ощутимые, но не важные. и то, что густав иногда подмигивает ему из зеркала — то же самое. глэм пялится упорнее, потому что внутри него начинает плескаться яд и бурлят пятьдесят процентов отцовских генов, умоляя вырваться наружу в желчи и рвоте.

Старое доброе «что делал Глэм после побега из дома». А он учился жить, и помогал ему в этом Чес.

Он сияет везде: в их маленьком трейлере, на этих скучных занятиях в консерватории, в тёмных вонючих переулках и, конечно же, на сцене. Он - солнце, которое теперь засияло ещё и в душе Глэма