Однажды Натаха решила вынести мусор... Вместо избранной красотки, готовящейся к подвигам во имя Толкина всю свою сознательную жизнь, в Средиземье по ошибке улетает та самая Натаха из мемов про котов. Причём здесь спор Гэндальфа и Сарумана, и почему её преследуют 33 несчастья, придётся узнать самой. Одно ясно: Натаха не намерена соблюдать каноны девчачьих попаданчеств к прекрасным эльфам. Но как тогда вернуться домой?

От мести до любви 1000 и 1 шаг... Ингред, дочь Гириона, правителя Дейла, сводит старые счёты с королём леса. Девчонка против семитысячелетнего эльфа. Все... Ради справедливости? Или достаточно покаянного "прости?"

Хватит это терпеть, сказала себе Владычица Росгобела, Вивьен, и двинулась во дворец Лесного Короля учить его уму-разуму или... Потерять свой.

Маомао — алхимик, но всё, чем она занимается по жизни — готовит и продаёт лекарства морякам и рыбакам. Пока однажды не встречает на берегу прекрасного юношу с лицом небесной нимфы и серебряным рыбьим хвостом. Их связывает загадка: серебряная чума, убивающая море. Джинши — сын Морского царя — привык, что его красота открывает любые двери, но на алхимичку же его чары отчего-то не действуют. Маомао соглашается помочь, но чем глубже они погружаются, тем яснее понимают: чума — не случайность, а след.

— Я переживаю за тебя, Аанг. — Я уже давно не ребёнок, Катара. Или хочешь, чтобы я доказал тебе это прямо сейчас?

Вместе с ней — с Маомао — он наконец осознал, что значит быть по-настоящему собой. И, пожалуй, настолько живым он не чувствовал себя никогда прежде.

Путь подростка-альфы на осколках прежнего мира. Случайная встреча и нежность вопреки всей грязи, когда любовь, как глоток воздуха, даёт силы жить дальше.

Калеб задумался о том, что этот мальчишка никогда в своей жизни не работал руками. Никогда не просыпался от боли в спине. Никогда не боялся, что завтра нечего будет есть. А что еще хуже — нечем будет кормить голодных маленьких братьев, что наплодила мать, словно кошка.

В Элиасе было что-то гипнотическое. Он никогда не касался собеседника, не вторгался в личное пространство, но при этом умудрялся создавать вокруг себя поле такой плотной, вязкой близости, что Дэниел ловил себя на мысли, что думает о нем даже когда его нет рядом.

Дрого понимал, что парнишка совершенно не приспособлен к подобной жизни. Ему, бывшему морпеху, и то было тяжело, а Визерису — хилому сорняку, что вырос среди тепличных цветов и подавно. Но разве был какой-либо выбор?

Шеймус дёрнулся — щека его мгновенно покраснела, на ней проступили следы от пальцев, похожие на кляксы, которые поставил неопытный писарь. Его глаза распахнулись, а в них — изумление, чистое, детское, почти смешное, потому что он выглядел сейчас не как священник, готовый принести себя в жертву, а как мальчишка, которого только что отлупили за какую-то глупость, и он никак не мог понять, за что именно.

Мика не знал. Он вообще ничего не знал в этот момент — кроме одного: он в ловушке. В маленькой палатке, посреди метели, с человеком, который прочитал его дневник, дописал в него свои мысли и теперь смотрел на него так, будто Мика был чем-то вкусным, что можно пробовать медленно, по кусочкам.

Змея поймала певчую птицу, но совсем не может ее съесть — так глупо пленилась красотой прекрасных перьев. Как банально и грустно для обоих. Обоим суждено почить от голода.

Калеб будто забывает, что это первое правило охоты, которое он нарушил: если жертва не сопротивляется — это не жертва. Это ловушка

Было что-то больше, чем простая симпатия, но признаться было тяжело. К тому же оставался страх, и даже не из-за того, что ему вполне могли разбить нос, за те выходки которые он себе позволяет или хочет позволить — боязнь простого непонимания, неприятия.

— Рейзор не знает, как говорить... но он понимает. Все забывается. И это тоже. Ты не плохой. Кэйа плохой.

И Дэхье без того трудно дышать, а сейчас весь воздух разом выходит из легких с тихим, сбитым шипением, напоминая первые капли дождя, упавшие на раскаленные камни.

Конечно, поступать так с мальчишкой было жестоко, но Кэйа никак не мог отказать себе в подобном удовольствии. Пусть скажет спасибо, что не выдал другое желание, что несло бы за собой гораздо больше боли, унижения и последствий.

— Знаешь, приятель... Я присмотрел это дом первым. — Голос слегка дрогнул, когда Госсен попытался придать ему дружелюбные нотки. Судя по внешнему виду незнакомца — тот тоже являлся вором.

Так много жалости и смущения. Ни капли гордости и самоуважения, и чему только Беллатриса ее учила? Всё в пустую. Бестолочь.