В Хоукинсе зима, и Майк с Уиллом больше не общаются. Живя в доме Майка, Уилл старается быть незаметным, проводя большую часть времени в подвале. Затем отключается электричество, и, если и есть что-то, чего Уилл боится больше, чем столкновения с Майком, так это холод. || Или: Семь ночей, в течение которых Майку и Уиллу приходится спать в одной комнате и постели, хотя их уже едва ли можно назвать друзьями.

Байерс + Уилер = навсегда. Именно эту хрень приходится прочитать Уиллу Байерсу с коры векового дуба в парке «Реджент», пока остальные ищут пропавшего пса Дастина, и ему хочется провалиться под землю от неловкости и стыда. Потому что вот уже три года, как Уилл влюблен в своего лучшего друга. Безответно. И совершенно безнадежно.

Потребовалось время, чтобы сориентироваться. Он привык просыпаться от шума и вибрации, но не от прикосновений. Как обычно, он плотно прижимался к стене, чтобы сохранить расстояние в несколько дюймов между собой и Майком. Но не сейчас. Потому что Майк перекатился через кровать и обнимал Уилла сзади. Его голая грудь прижималась к обнаженной спине, одна рука была закинута на талию, и он что-то бормотал Уиллу в затылок.

Майк и Уилл становятся друзьями с привилегиями. Это вполне разумная договоренность, которой они оба полностью довольны.

Кому не нужен лучший друг с привилегиями во время апокалипсиса? (Не смотрите на Майка и Уилла…)

После нападения демогоргона Уилл оказывается ранен, и Майк настаивает на том, чтобы перевязать его. Это должно быть просто – промыть рану, наложить повязку, и готово. Но руки Майка продолжают задерживаться на его коже, и с каждым прикосновением воздух между ними становится всё тяжелее. Они месяцами балансировали на этой грани, находя оправдания для того, чтобы быть ближе, но так и не переступили её. Может быть, пора перестать притворяться.

Майк открывает дверь, и всё вдруг оказывается не идеальным. Ни капли. Совсем. Потому что Уилл — хороший, красивый, милый, идеальный Уилл – сидит на диване, который не так уж хорош, или красив, или мил, или идеален, но это нормально, ведь это диван, а диваны не обязательно должны быть такими. Но рядом с ним сидит, улыбаясь и смеясь, обнимая Уилла за плечи, словно у него есть какое-то право там находиться, парень, которого Майк никогда в жизни не видел. Есть только один логический вывод.

— Но ты же Уилл, — говорит Майк. — Я имею в виду... Я имею в виду, ты всегда был... | «Моим Уиллом», – заканчивает его мозг. | — Ребенком? — спрашивает Уилл. — Заткнись, Майк. | — Нет, — говорит Майк, звуча жалко, но он не может сказать: «Я не хочу, чтобы был какой-то другой парень, который нравится тебе больше меня», – вслух, когда Бог и Дастин могут услышать его. || Или: После того, как они спасают мир, у Уилла появляется парень и новая стрижка. Майк теряет рассудок.

Когда Майк спрашивает, как он может помочь Уиллу справиться с тревогой, Байерс рассказывает про глупую штуковину: как его успокаивает, когда по лицу водят кисточкой. И Майку не кажется, что это такая уж глупая штуковина, если она неизменно будет приводить к одному и тому же финалу.

— Поверь, так тоскливо и преданно смотрят только глубоко влюблённые люди. Думаю, у него своя стадия принятия, и он явно готов разорвать меня за то, что я с тобой тусуюсь. — Это не… — Уилл не успел договорить, как раскрылась дверь в подвал, и по ступенькам слетел к ним взъерошенный Майк, — …так. Или! Наставница Робин, запутавшийся Уилл, всё понимающий Майк и задолбавшийся Стив Харрингтон.

Неважно, как Майк смотрит, неважно, как себя ведет и что говорит. Неважно, на что Уиллу так сильно хочется надеяться. Реальность, хочет он того или нет, не может не напоминать ему, где чье место.

Проблема в том, что Майк не может быть долго в разрыве с Уиллом. Каждый ощущается словно петля на шее, как удавка, которую Уилл, отдаляясь, затягивает все крепче.

Майк застает своего соседа по квартире целующимся с другим парнем и очень расстраивается из-за этого. По нормальным, гетеросексуальным причинам.

Теперь он для Уилла лишь парень сестры. Эл досталась кровная и теплая характеристика, а Майк – словно безымянный персонаж, который не сегодня-завтра может смениться на другого. Почему нельзя было назвать его товарищем? Другом детства? Одноклассником, на худой конец? Все эти слова все равно не могли описать все то сложное и запутанное, что с ними стало, и вряд ли Уилл хотел распространяться об этом с новыми друзьями.

Еще один стон, и у Байерса сносит крышу, все остатки былой адекватности рассеялись, заставив Уилла сейчас аккуратно, чтобы не задеть Майка, подлезть к нему под одеяло и устроиться между его ног. Казалось, жарче быть не может.

— Ты думаешь это реально? — спрашивает Майк. — Что ты имеешь в виду? — Уилл разворачивается чтобы взглянуть на него. — То как они показывают поцелуи в фильмах, — Майк напряженно смотрит на экран. — Они преподносят это так, будто это что-то неземное. — он тихонько смеётся, совсем неубедительно. — Будто это сделает из тебя нового человека. И будто ты умрешь если этого не произойдет. Ты думаешь в жизни точно так же? Или Майк просит Уилла попрактиковаться с ним в поцелуях и Уилл соглашается.

Относительно спокойный мир Майка Уилера в одночасье переворачивается с ног на голову, а давно выстроенные отношения с лучшим другом начинают идти под откос. На такое не закрывают глаза, а пытаются разобраться. Вот Майк и разбирается.

Он смотрел на Майка с его блядскими чёрными кудрями и чёлкой. С его грёбанной рубашкой и кедами. С его охуенно острыми скулами и тонкими запястьями. Через несколько секунд Уилл уже стоял на улице и задыхался от накрывшей его панической атаки. Думал, твоя жизнь может быть идеальной? Получай нетрадиционную ориентацию. Мало? Держи влюблённость в лучшего друга, которую ты игнорировал годами. Ну как? Всё ещё идеально?

Шейн говорит маленькую глупую ложь, потому что устал быть скучным, и вдруг узнает, насколько Илье не все равно.

Илья Розанов — капитан «Бостон Райдерс», альфа и самый спорный игрок лиги, непривыкший держать под контролем амбиции и инстинкты. Шейн Холландер — капитан «Монреаля», безупречный на льду, но хранящий слишком много тайн, недопустимых для NHL. Один матч — и спортивная вражда превращается в запретное притяжение, где молчание становится выбором.