Яндере-работа про Готье и Люмьера в академии и недовольного Гедеона, который после признания в Готье принца не может вмешиваться открыто в их дела, хотя знает природу возрастающей преданности Люмьера, чем просто как к Бёрко.

Фехтовальный зал Angarde становится местом, где Готье учится держать шпагу, терпеть поражения… и постепенно замечать то, что давно скрывается между каждым выпадом и каждым взглядом Люмьера.

— Гедеон знает? — спросил он резко. — Знает что? — Киллиан медленно убрал руку с лица. Он понимал, о чём спрашивает Люмьер, но хотел оттянуть разговор. — Что ты умираешь

Когда коридоры дворца окрашиваются кровью, эльфийскому принцу не остаётся ничего, кроме как бежать прочь из родных мест.

На утро Люмьер снова будет в броне, лицо — каменное, голос — чёткий. А Киллиан — снова наследник престола, окружённый ложью и золотом. Но в этой короткой тени между двумя рассветами они были просто Киллиан и Люмьер. И это — уже было достаточно.

Верность и страсть были отделены тонкой гранью, которую ни Киллиан, ни Люмьер, пересекать не смели. Но революция лишила их всех, так что в конце концов они остались лишь друг у друга. Страсть вышла на первый план.

Люмьер целует бережно, прощупывает почву и скользит языком по надтреснутым губам. Готье думает, что терять ему нечего. А потом — да. Потом он теряет всё.

— Ты знаешь, что такое «сделать игуану»? Люмьер снова поднёс сигарету к губам, затянулся и почти сразу выдохнул в сторону.

— Почему Дарсериан просидит в карцере три дня, а я только один? Люмьер на мгновение замялся. Его губы тронула загадочная улыбка. Выдержав короткую паузу, он приподнялся на локтях и внимательно посмотрел на меня, словно решая, стоит ли посвящать меня в подробности. — Не без помощи лучшего ученика Академии Святых и Великих, Киллиан, — наконец произнёс он.

Киллиан не только опаздывал на тренировку, но и скрывает простуду , но Люмьеру удается заставить его хотя бы попробовать, но увидев состояние своего принца — всё желание тренироваться исчезает.

Солнцеликий — Это мой день рождения? 2 ноября? Последний из благородного легиона —Да. Это день рождения Киллиана. И в этот день я хочу кое-куда тебя отвезти. Ты ведь не против?

Люмьер не помнил, как оказался сидящим на столе. Киллиан стоял между его раздвинутых колен, и его руки — сильные, уверенные руки, которые подписывали указы, меняющие судьбы миллионов, — лежали на бедрах Люмьера, сжимая ткань брюк. — Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Киллиан. Его голос сел, стал ниже, и от этого у Люмьера внутри все перевернулось. — Я всегда понимаю, что делаю, Ваше Величество, — ответил Люмьер, и его голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — Это моя работа.