Говорят, в тихие ночи у пруда можно увидеть две тени: одна высокая, широкая в плечах, другая — ниже, тоньше, изящнее. Они стоят у воды, обнявшись, и смотрят на луну. И если прислушаться, можно услышать шёпот — стихи, которые читает один другому. Никто не знает, правда ли это. Может быть, это просто ветер шумит в соснах. А может быть, любовь, даже после смерти, не уходит — она остаётся там, где её не ждут, и ждёт, когда её позовут.

— Больно, — прошептал он, и в голосе слышалась неподдельная жалоба. — Не ври, кошка, — сказал Рики, и в голосе его прозвучала та самая знакомая насмешка, которая всегда выводила Чонвона из себя. — Я же чувствую, что тебе не больно, а страшно. Чонвон всхлипнул. Обида и возбуждение смешались в его груди в ядовитый коктейль. — Не издевайся! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Ты меня девственности лишаешь, а ведёшь себя так, как будто насилуешь! Козёл!

Найти бы причину, почему вдруг начинает друг друга не хватать. Почему хочется касаться друг друга что в танце, что после него, чтобы заполнить пустоту и закрыть рот чёрту, который просит больше. Но «больше» пугает, ведь иначе придётся назвать вещи своими именами — придётся столкнуться с правдой, от которой они оба пытаются бежать.

— Ты же знаешь, мне законы не писаны. Я буду делать то, что хочу. А я очень хочу быть непосредственной частью твоего личного пространства. Особенно здесь, где вето не действует | или AU, в которой Рики всячески искушает, а Чонвон придерживается морали.

— «Спасибо, я не хочу курить твою слюну», — слегка поморщился Чонвон, отводя взгляд от младшего. — «Тогда», — Ни-Ки сделал ещё затяжку, медленно выдохнул ягодный дым и посмотрел на старшего в упор. — «Получи его иначе».

Ни-ки всегда считал себя просто наблюдателем, но никогда раньше его внимание не превращалось в такую всепоглощающую зависимость. Он уверен, что лишь изучает стримера Чонвона, но незаметно для себя заходит слишком далеко — туда, где граница между интересом и чем-то куда более опасным почти стерта.

Все его чувства напоминали плотный осадок, как в стеклянном шарике. От непредвиденной силы чужой руки снежные блёстки вздымались, колыхались и кружились в плавном хаотичном танце. С Рики было точно также. Его чувства находились в состоянии покоя до тех пор, пока постороннее присутствие их не потревожит. Он не мог предположить, что вообще способен влюбиться. Особенно в Ким Сону, который в средней школе танцевал тверк и снимал слащавые тренды в тикток.

Стоя на импровизированной поляне среди картонных цветов и поглаживая по макушке, выпучившего оленьи глаза, Хисына, Чонвон искренне не понимал: какого чёрта Белоснежку играет он...

— Дашь мне съесть твой язык? — Блять, Рики, прямо сейчас? Я пытаюсь придумать, как спасти наши задницы. — А по-моему романтично.

О шутках, двух банках пива и болтливом хёне.

Ни-Ки надоело, что его парень постоянно изменяет ему. Хорошо, что его сосед по комнате - Чонвон, всегда рядом в трудные времена.

— Тебя не пугает это? Ну, всё то, что я творю? — Мне казалось, что влиятельного якудза не должно волновать мнение обычного корейского мальчишки, разве нет? — Рики тихо усмехается, соглашаясь со словами возлюбленного слабым кивком, и лёгким движением руки поправляет его волосы. — Я люблю тебя, и мне глубоко наплевать скольким людям ты за день глотки перерезаешь. Да и чего жаловаться, когда мне дарят такие красивые браслетики?

Чонвона никогда не интересовало: «что остаётся после взрыва?». Очевидно же. Но, стоило перебраться в новую школу, что окружает бесконечный лес, и столкнуться с антрацитовым пламенем на дне чужих зрачков, как судьба решила подвести парня к не такому однозначному ответу на, казалось бы, такой однозначный вопрос.

Пополняемый сборник историй о любви к одному конкретному коту.

В его голове одна за другой вспыхнули картинки: Чонвон на белых простынях, его кудри разметались по подушке, подводка размазалась, ноги задраны, обхватывают талию Рики, и он входит в него медленно, потому что Чонвон такой узкий, такой тугой, такой… А если Чонвон девственник, он будет стонать растерянно, уязвимо. Он будет хныкать, вцепившись в плечи Рики, и просить «не так быстро», и Рики сделает вид, что послушался, но будет входить резче, потому что не может иначе, когда слышит такие звуки.

— Ты устал, утёнок? — Чонвон издал тихий, вкрадчивый смешок, в котором слышалась неприкрытая издевка. — Ты только что ты обслуживал мой член своей глубокой глоткой, терпел, не дышал — и ничего, был бодрым. А теперь, когда нужно просто немного потереться об подушку, сразу «устал»? — Чонвон усмехнулся, и в его голосе зазвучали почти ласковые нотки, от которых Рики стало одновременно стыдно и до безумия жарко. — Какой же ты плаксивый, Рики. Твои нытьё и слёзы заставляют мой член снова твердеть.

Он отчетливо представил, как сегодня ночью он притащит эту сучку в спальню за шкирку и толкнет его на жесткую деревянную поверхность тумбы у кровати, снося на пол всю стоящую там мелочевку. В его мыслях Рики уже лежал там с широко раздвинутыми длинными ногами, совершенно беззащитный, пойманный в ловушку. Чонвон практически видел его влажный от подступающих слез взгляд, когда спесь с Рики наконец-то собьют, и он будет лишь судорожно хватать ртом воздух, умоляя остановиться.