... Аллен думает, что, возможно, только дайте время — и Канда осознает, что он тоже хочет Аллена. Тогда, быть может, им удастся обсудить происходящее. Аллен был бы не против. Они могли бы стать друзьями, и любовниками, и — о! — он мог бы стать для Канды особым человеком. А затем Аллен встречает Лави — и от Лави у него захватывает дух.

— Мы что, серьёзно занимаемся этим здесь?! — Чем? Практикуем бондаж в офисе? Ну, я должен воплотить в жизнь кое-какие фантазии, ты же понимаешь. В ответ на это Канда лишь рычит. Впрочем, некая его часть определённо жаждет узнать, что это за фантазии.

В связи на одну ночь нет ничего предосудительного, равно как и в том, чтобы время от времени сбрасывать физическое напряжение — до тех пор, пока в происходящее не вовлечены чувства. Но можно ли остаться равнодушным, лучше узнав своего партнёра?.. [Сборник драбблов, вместе составляющих единую историю]

— Я думал, ты ненавидишь зиму, — бормочет Лави — наполовину в собственный шарф, наполовину в волосы Канды. — Так и есть, — раздаётся хриплый ответ. Голос у Канды резкий, промёрзший, словно ветер проник в его горло и лёгкие, исказив глубокий, обманчиво мягкий тон. В течение мгновения никто из них не произносит ни слова.

Было бы глупо думать и надеяться, что Лави — такой талантливый в притворстве, непостоянный, опасно радостный и счастливый — мог бы просто наблюдать, не понимая, ведь даже для такого дурака, как Юу, было понятно, что люди не представляют особой сложности для Книгочеев. И уж, возможно, Канда почти смирился, что для Лави также было бы нормальным предпочитать не вмешиваться в то, что он сам разглядел в Канде, до чего сам же его и довёл.

Последний идиот тут только тот, кто верит слухам о любвеобильном рыжем Кролике.

- Я влюбился, Учитель, - слова сошли бы с его языка, как колючая проволока, разрывающая рот, задевающая зубы, раздирающая глотку до крови. – Я облажался и влюбился.

Цельная картина из пазлов, их история от начала до конца.

Ханахаки. Лави читал об этой болезни, но она казалась едва ли не мифической, а все сведения о ней были лишь слухами без достоверных доказательств. Но сейчас он был живым доказательством этой болезни, в буквальном смысле умирая от страданий по неразделённой любви, вспоминая некоторые особенные события прошлого.

Лави знал, к чему это сигнал. Одно дело, когда есть чужие вещи в шкафу – люди часто так делают по непонятной причине, это необязательно должно означать что-то серьёзное. Но то, что чужая зубная щётка оказывается в чьей-то ванне, то это явный сигнал к одному. Хозяин этой самой зубной щётки переезжает.

Немного о Рождестве в Ордене, рыжих кроликах с ароматом перегара и первоклассном (нет) французском.

Канда вроде-как-мудак Юу любит обниматься. Только с Лави или с кошкой, но все же.

Для них совершенно нормально всерьёз драться при каждой встрече, до крови, до смертельных ран, хватая друг друга за воротники и шептать «Не смей умирать здесь». Они правда любят друг друга. До смерти.

- Возможно я поговорю с ним. Если, - Лави выжидает паузу, наблюдая за тем, как Тики вопросительно смотрит на него, приподняв брови. - Позволишь мне вести.  Микк усмехается, хочет потянуться за сигаретами, но Лави перехватывает его руку и тянет к кровати.  - Знаешь, Книгочей, это больше похоже на шантаж. Общение с Ноем вредит тебе. 

- Ты называл меня Маной. - Прости.

Аллен Уолкер - семнадцатилетний сирота с болезненным прошлым, расшатанной психикой и большим желанием навсегда забыть о некоторых страницах собственной истории. Но приходит время обернуться и взглянуть своим страхам в глаза, полностью убеждаясь в их обоснованности. Ведь туманный городок, что, кажется, скрывает в себе самые страшные истины мира, уже ждёт его.

Лави не знает, когда перестал думать.

«Мы знакомы, солдат?» — спрашиваешь ты, поднимая на меня взгляд — холодный, угрюмый и совсем не похожий на тот, что остался в моей памяти — живой, искрящийся изумрудом и... теплый. Давя глупую обиду, признаюсь самому себе, что, похоже, ты и правда не помнишь меня, идиот, а значит, все придется начинать сначала. Что ж, я был к этому готов. Конечно, готов. «Как знать, — отвечаю с легкой усмешкой — не над тобой, скорее над бредовостью этой сцены. — Я Канда. Канда Юу».

Еще одно забавное вычисление, которое заприметил книгочей, когда занимался самокопанием и вспоминал все их встречи с Ноем. На два раза, что он мерзнет, единожды Тики да явится, будто понимая: Лави нужно согреть.

Дверь номера в старой гостинице была заперта. Город окрасился последними лучами солнца, приобретая розово-золотой цвет. Не было никаких обязательств, кроме одного единственного короткого, но слишком важного для них обоих. Мое.