Киса больше не заезжает за ним с утра и не отвозит домой. Они не курят вместе, не ходят на пляж и вечеринки. Жизнь как будто останавливается, ничего не радует. Он пытается забыться в Рите, потом и в Маше, дальше не запоминает имён. Отвлечься помогают колёса и алкоголь. Он обещал маме, да, но Киса без этого больше не вывозит. Раньше его мог остановить Хэнк, но Хэнка с ним больше нет, он сам об этом позаботился.

В клубе жарко, душно, накурено, дым не успевает растворяться в воздухе, потому что одна сигарета идёт на смену другой, потому что Киса всех тут обеспечил дозой хорошего настроения под сладкие пары марихуаны. Потому что между ними с Хэнком тоже всё жарко и душно, почти влажно и больно.

– Ну показывай, Джоконда, – сказал Хэнк, немного сбитый с толку. Молчащий Киса – это было что-то из разряда фантастики. – Тебя подменили инопланетяне? Ты заболел? – он даже потянулся потрогать кисин лоб, но тот закатил глаза и отпихнул руку. Киса утащил его на кровать, сел напротив и, вскинув подбородок гордо, высунул язык. Посередине красовался небольшой металлический шарик.

Если бы взрослая жизнь полностью состояла из этого, было бы куда проще. И если бы Хэнк смотрел на него, трезвого и спокойного, так же влюбленно, как когда Киса несет очередной несвязный бред под дурью.

У Кисы длинные загребущие ручищи. С тонкими проворными пальцами, от которых Хенк с трудом может взгляд отвести. Едва ли у него получается не смотреть на преступно красивые костяшки, гладкую бледную кожу и очаровательную татуировку между большим и указательным пальцами. Все это слишком. Киса же этими самыми руками постоянно лезет под одежду к Хенку. И проблем бы у самого Хенка с этим не было, если бы они не были холодными. Обжигающе холодными.

Киса к холодной стене жмётся, как к матери. Хочется прижаться к тёплому телу Хэнка, да только не может. Гена что-то пиздит, совсем не вовремя просовывает в руку самокрутку и шепчет сбоку: "Обкуренный–это состояние души". А Киса уже бежит со всех ног к берегу.

Его тянет к Ваньке словно мотылька к фонарному столбу с ярко пылающим светом за стеклом. А мотыльки, как известно, живут совсем недолго. Обжигаются и умирают. У Хенка крылья уже подпалены, он так близок к смерти, что даже поэтичный Мел удивился бы потоку его мыслей.

– Нельзя. – Киса пробует слово на языке, замирает, и пальцы на воротнике слабеют, у него ломается взгляд, он обдирает костяшки ударом по спинке качелей, тихо рычит и вырывается, вскакивает на песок, одёргивая куртку, и смотрит колючей смесью злости и недоверия. Хенку кажется, что на его глазах сгорела и стала антиматерией нестабильная звезда.

киса точно ненавидит хенка. его руки, пытающиеся обнять, его голубые глаза, его волосы светлые. всего борю ненавидит. и эта всеобъемлющая ненависть донимает ваню с каждым днём всё сильнее.

Когда Киса полез к нему в первый раз, Хэнк сначала даже не понял, что происходит.

Если честно, сильного желания творить хуйню у Хэнка не было. Он лучше бы сейчас продолжил на кухне пиво сосать под Генкины байки, нежели голову ломать, пытаясь придумать план мести. Но одна идея, вскочившая в замыленном алкоголем мозгу, все-таки вырвалась наружу, и парень недолго думая выпалил: — Что, если мы сделаем вид, что трахаемся?

кошачьи разборки и их последствия

Это её самый красивый и необычный парень. Тот, кто разобьёт за тебя лицо, скажет правду в любом случае. Это и был её Киса. Проблема в том, что сам Киса считал себя бориным.

Иногда Кислов ведет себя как самая настоящая «киса», и Хэнк умиляется каждый раз, сдерживаясь, чтобы не погладить его по мягкой шерст… волосам.

– А я, может, хочу, чтобы ты мне в башку шмальнул. Слабо, а? Давай, прям сюда! – Киса в два шага дошел до Хэнка вплотную и ткнул пальцем себе в лоб. – У тебя это охуенно получается!