Воды океана пели о любви и скорби.

Люди говорят: если долго-долго плакать, однажды выплачешь и горе, и радость, и любовь, и смех. Люди вообще много чего говорят, но Фурина больше не желает их слушать. Она больше не желает ни людей, ни драконов, ни дождей – ничего. Уж за пять веков-то навидалась их довольно.

— Это всё из-за тебя! — Нёвиллет остановился посреди улицы как вкопанный, растеряно смотря на толпу, обступившую непривычно молчаливую Фурину. — Зачем ты обманывала нас?! — Кто-то схватил её за плечо, толкнув. Ему захотелось рычать. (AU: жители Фонтейна не простили Фурину так просто)

Дождь лил не прекращая уже целую неделю, и Фурина знала из-за кого...

Быть вынужденным слышать надрывные рыдания в водах фонтана Люсин — рутина Невиллета. Он не любит думать о том, что в общем сонме голосов слишком явственно угадывается один знакомый. Он не может перестать об этом думать.

В свете луны песнь, что поёт её океан, слышится особенно отчётливо.

Она не сказала, просто продолжила нести груз страданий в себе. Участившийся дождь тому свидетель.

Фурина хочет разделить его боль.

Экстренный выпуск! Шокирующая новость от нашего репортёра Уэлле! Леди Фурина была замечена в кафе «Люцерна» с очередным ухажёром! Могут ли статус и популярность быть преградой для большой и чистой любви? Колонка секретов Гидро Архонта ответит на все вопросы!

Только сейчас он понимал, насколько Фурине было тяжело, и насколько угнетенно и разбито она чувствовала себя эти бесконечные пять веков. Но если бы у него был выбор... Он бы хотел, чтобы все оставалось, как раньше.

...и ведь нередко пишут: одиночество — неотъемлемая часть существования гидро Архонта... или ответственного за исполнения этих обязанностей. Нёвиллет всегда относился к этому несколько скептически: он Дракон, он не чувствует так, как это делают люди, к нему это не относится, но тучи упрямо сгущаются на доселе чистом небе: он совершенно не умеет врать, по крайней мере, себе. С тех пор, как Фурина ушла, он не находил себе места — не находит и сейчас. Драконам, как выяснилось, тоже бывает одиноко.

Фонтейн — город пророчеств и легенд, как о нём часто говорили люди.

Нёвиллет дарит Фурине лилии озерного света четыре раза. Фурина же преподносит их Нёвиллету лишь однажды.

— Леди Фурина. Девушка тут же встрепенулась, споро оборачиваясь, и тут же испустила лёгкий вздох облегчения. Улыбка на её лице смягчилась, стала более тёплой, и Нёвиллет ясно подметил изменения в её выражении лица. Он слегка возвышался над толпой зрителей, элегантный, величественный, и смотрел только на неё. Фурина улыбнулась ещё мягче, скрывая смущение за усмешкой радости, и тут же пробилась к судье. — Месье Нёвилетт, я весьма польщена, что вы видели мою постановку!

Нити всё туже затягивались на запястьях, пока однажды их не пронзила вода. Фурине сказали, что теперь она свободна, но течение жизни давно перестало стремиться к облакам — оно привыкло к границам сосуда, растеряв в пустоте беспредельность океана.

Года Фурине к лицу. Укутавшись в романтичный клетчатый плед, она с присущей ей беспечностью совсем не замечает гуляющего по веранде ветра; увлеченно любуется золотом фонтейнской осени, и все о чем-то о своем щебечет да щебечет... Нёвиллетт, к стыду своему, совсем ее не слушает, весь обращенный в созерцание. Любуется, находя золотом каждую проявляющуюся паутинку морщин на бледной коже, каждый седой волос среди лазури, но с тем замирает болью и страхом от мысли, что скоро останется совсем один.

Сама по себе, эта Фурина де Фонтейн, была самой неординарной и по-своему очаровательной личностью во всём Фонтейне, если не Тейвате. Она — само олицетворение внутренних противоречий, театральной помпезности и детской нелепости. Нёвиллетт пытается прочитать её эмоции, её мысли, но каждый раз мирится с фатальным поражением.

О встрече Архонта, еще не знающей, как быть Архонтом, и разрушительной силы природы в самом хрупком обличии.

Она пролежала дома неделю. Может — больше, может — меньше. Честно говоря, в памяти всё осталось размытым и скомканным. Фурина немного завидовала всем тем людям, что могли спокойно ходить по улицам, радоваться, улыбаться и вдохновляться, будто совсем ничего плохого не произошло. Она сама же едва могла переносить мысль обо всём, что ей раньше нравилось, что она любила и что помогало ей пережить самую тяжёлую свою роль: сладкое, спектакли, театр Эпиклез… Море.

Всю свою жизнь она сомневалась в себе, своих чувствах, но никогда не подавала виду. Часто отшучивалась, любила устраивать драмы. Любила и скрывать всё, что на самом деле думала. И когда она, простившись с прошлым, вышла в совершенно новый для неё свет, тогда идеальный портрет, вырисованный столетиями, рухнул так же, как и вся её жизнь. И она сама была уже не в силах стоять на ногах...