Инеж сбилась со счёта, сколько раз она занималась слежкой вместе с Казом Бреккером, сколько раз делила с ним крыши и подзорные трубы, сколько часов сидела плечом к плечу.

«Только не снова». Такое уже случалось. Два месяца назад. Проклятый каньон и проклятые святые. Она не могла позволить снова ранить себя, а он не мог снова позволить себе просто стоять и смотреть на нее, не в силах как-то помочь.

Этой же ночью она вваливается к Казу. Через окно — в своих лучших традициях. И едва не разбивает подбородок о стоящий напротив стол, но вовремя хватается за оконную раму.

Пять раз, когда Инеж тайком пробиралась в кровать Каза, и один раз, когда нет.

Инеж молится своим святым. У Каза святых нет. Церкви он грабит также спокойно, как дома богачей. И лишь у Призрака есть то, что он не в силах украсть.

Аника вновь внимательно смотрит на Инеж. Змечает прядь длинных черных волос, свободно обрамляющих ее загорелые ключицы, широкие карие глаза, слишком нежные для Бочки, простое изящество, с которым она держит вилку. Если это именно то, что Казу Бреккеру нравится в девушке, то Аника попросту уверена, что больше ни у кого нет шансов. . Или пять раз, когда кто-то понимает глубокие чувства Каза к Инеж, и лишь один, когда парень принимает это сам.

После того, как «Призрак» потерпел трагическое крушение врагами Отбросов, Инеж ничего больше не оставалось, кроме как оставить выживший экипаж в Ос Альте, чтобы позже, спустя семь месяцев отсутствия, снова вернуться в Кеттердам и встретиться лицом к лицу со своим врагом. Вместо ожидаемого возмездия за нападение перед ней встала задача, которую она не решила до отплытия из Керчии: помочь Казу Бреккеру наконец-то снять многолетнюю броню, а вместе с тем — освободиться от давних страхов.

Ей двадцать два, она прекрасна, как сбежавшая из пожелтевших страниц фантастической книги мифическая девица, и она отчего-то становится самой счастливой на всём свете именно в его погрязших в чужой крови руках, будто по-другому быть не может. Казу двадцать три, он обзаводится сединой слишком рано и чувствует себя старее лет на сорок, если не больше, а утешение в превратившейся в бремя жизни он находит только в её прямом сияющем взоре и трепетных касаниях.

С того дня, как «Призрак» в последний раз причалил к Пятой Гавани, почти ничего не изменилось: обручальное кольцо зарыто глубоко под сырую землю, осев на пальце человека, которому оно с самого начала предназначалось, дикая герань строптиво цвела на заскорузлом подоконнике, когда ей подавно стоило обратиться в гербарий, а Каз сидел на чердаке Клёпки, один и не один одновременно. (ангстовый сиквел к мини «Расскажи мне о море» https://ficbook.net/readfic/018adfc3-68b7-7dd2-90d4-9ba765f9c013).

Кошмарные сны с каждым разом становятся всё реалистичнее и страшнее. И только потому, что тайное подавно стало явным, единственным спасением они находят друг друга.

На протяжении нескольких веков по Равке шла молва о Дарклингах, безнадёжно пытавшихся искупить грех своего предка. Но никто не знал, что Дарклинг всегда был только один.

— Ты пытался уже два года, — напомнила она, проводя пальцами по серпантинам его линий жизни, — и вот, потраченное время наконец-то дало свои результаты. Разве ты не рад этому, Каз? Каз затаил дыхание. Он был не рад, он был счастлив, он позволял довлеть над собой чувству, о котором успел забыть.

AU по «Продажному Королевству»: Каз не выживает в бойне в Клёпке, Вороны прячутся от Торгового совета, а Матиас пытается просто не сойти с ума.

Каз не отвечал на вопросы о перчатках. Просто носил их, снимая, когда оставался один. Он убеждал себя, что это временное явление, но перчатки не остановили его, не помешали научиться всем карточным фокусам. Он тасовал и управлял колодой проворней, чем с голыми руками. Перчатки, как дамба, сдерживали воду, не давая утонуть, если воспоминания о той ночи грозили утащить на дно. Когда он надевал их, то чувствовал себя вооруженным, и они были лучше любого ножа и пистолета. До встречи с Имоджен.

…и пока одни восклицают, что лживо-мягкие перчатки не утаят остроты его когтей, один человек в невидимых витках стужи эти когти ему прячет, покуда не настанет нужный момент.

Быть с Казом сложно. Оказывается, виноват в этом далеко не всегда он.

Инеж не любила керчийский язык. Грубый, чересчур резкий, упёрто напоминающий карканье столпившихся воронов — наверное, один из многочисленных пунктов, почему она так спешила покинуть Кеттердам, заключался как раз-таки в желании больше не слышать этого хрипящего говора. Но всё же с годами Инеж признала: была одна причина, по которой даже рычащее на зубах «френа» вдруг перестало казаться таким отвратительным.

Им всего по двадцать два, но обречённое «как долго ещё жить?» напрашивается давно.

За свои годы Каз Бреккер совершил одну и ту же ошибку дважды. Дважды он спешил реабилитироваться. Вот только вторая такая реабилитация не удалась: что-то в нём уже было бесповоротно искажено.

Они играли в «кто я?», а Казу просто не повезло оказаться рядом с ними.