Кёрли стоило покаяться перед самим Господом Богом за своё извращённое чувство юмора. Так считал Джимми. И не ему ли лучше в этой ситуации знать. То как Грант давился и аж чуть ли не захрюкивался до аневризмы мозга с его шуток... было, откровенно говоря, неприлично. Нет. Это было ненормально.

Джимми ненавидит весь мир. Себя больше всего. Кровь стекает тонкими струйками на грязную плитку. Ненависти не становилось меньше, но спокойствие проникало под кожу внутрь порезов.

Даже если в твоем саду будут расти только колючки, даже если ты станешь чудовищем без лица, даже если я не найду слов, чтобы сказать их тебе, я всегда буду верить в тебя. И любить. Несмотря ни на что.

Его лихорадит, он чувствителен и до изнеможения разнежен, и Кёрли обожает Джимми таким; обожает любым, но особенно — вверяющим ему себя, разомлевшим под натиском ласк. Обожает разгорячённым, взмыленным и податливым.

На втором курсе Кёрли шокирует Джимми сумбурной исповедью, идентичной по сути той клятве про «и в горе, и в радости». Заезжено, слащаво и наивно до ужаса, но Джимми обомлевает от счастья: его, вечно угрюмое ничтожество и патологического неудачника, планировавшего покончить с собой до совершеннолетия, любит Кёрли. Любит незаслуженно. О, как Джимми с ним повезло.

Джимми нуждается в нём, и это не прихоть — потребность. Полностью утолить её удаётся в перерывах между рейсами, когда Кёрли не несёт ответственности за некомпетентный экипаж, допотопной модели корабль, очередной бесполезный груз, блядскую репутацию не менее блядского Pony Express и прочую ерунду.

— Сейчас много где требуются пилоты, — подсказал Кёрли. И ты не просил у него советов, так что это было совсем не его ума дело, но то, как Кёрли произнёс эту фразу, — какая очаровательная улыбка озаряла его лицо — заставило тебя подать документы.

В комнате было немного фотографий. Фото со времен начала их службы в армии было единственным фото с Джеймсом и весело оно в углу, так, что и заметишь не сразу.

Все было куда лучше десяток минут назад: празднование дня рождения, торт, хоть и сделанный с помощью странных смесей, искренние улыбки на лицах людей, что может и не дружат, но уважают друг друга. А теперь, шум голосов в голове никак не получается остановить.

Я винил Кёрли. Я хотел винить Кёрли. Я хотел пользоваться. Я хотел лишь получать. Не моим выбором было осознание происходящего. Но это осознание свело меня с ума.

Рождество особенное время. Даже если вы в космосе и течение времени лишь символический момент.

Оказывается, все это время у стажера была заначка с чем-то похуже алкоголя и запасов сигарет, что протаскивали капитан и второй пилот. Аня этого однозначно не одобряет, но иногда бывает такое настроение...

Но в тоже время ему было чертовски грустно, ведь он знал, почему Аня сегодня решила так сильно напиться. Фактически, сегодня был ее маленький юбилей - три года работы на Тулпаре. Вот только праздновать устройство в "Пони-экспресс" будет только идиот, а Аня... Аня устроила своего рода поминки.

“Душа не терпит пустоты, а сердце хочет нежной ласки”

Ведь, правда, в том, что он никогда не искал чужие секреты специально. Они находили его сами.

Кёрли… оставался Кёрли. Улыбчивым, обаятельным, прекрасно сложенным, с лучшей успеваемостью на всём потоке. И, как будто всего этого мало, Кёрли был красив. Незаслуженно, несправедливо красив. Настолько, что хотелось слизать веснушки с его шеи, а потом впиться зубами в горло и вырвать кадык.

С первыми лучами цифрового солнца на Тулпаре наступает утро, трель будильников разносится по коридорам, и пятеро человек подскакивают на койках. (Члены команды после смерти обнаруживают себя за неделю до предстоящей катастрофы в целости и сохранности. Каждый уверен, что другие ничего не знают о будущем, об их незавидной судьбе, значит надо брать ситуацию в свои руки. У Джимми появляются подозрения).

Все началось с вопроса: "а пытался ли Джимми напоить Кёрли?" TW: повествование ведётся от Джимми

Из всех вещей на свете больше всего Джимми ненавидел самого себя.