Достоевский – нацист в гитлеровской германии. Жестокий и циничный, его боятся даже сослуживцы. Достаточно увидеть его допросы, и мысль о возможной неверности покончит с собой. Гоголь – советский летчик. Немного бешенный, немного психованный и сильно самонадеянный. Талантливый и строптивый до безумия. Их судьбоносная встреча происходит в реалиях Второй мировой, где дико абсолютно всё. Особенно человеческие нравы.

Иногда, в сложной ситуации, достаточно просто быть рядом, и делиться своим теплом.

— Коленька, тебе и так ведомо, что без меня ты погибнешь. Поэтому как бы не бежал прочь, ты все равно обязательно возвращаешься, — Достоевский поморщился от сигаретного дыма, который Гоголь выдохнул ему в губы. — Разве я не прав?..

«Неужели я ошибся?» — промелькнуло в голове Гоголя. Он отстраненно смотрел на свои окровавленные руки и не мог понять, что же именно натворил.

от собственного предназначения никуда не деться. он, фëдор, создан для высшей миссии, он—посланник божий, пожалуй, почти мессия; гоголь же существует как инструмент для завершения его земного пути. он, фëдор, вынужден нести на себе свои и чужие грехи, вынужден будет за них пострадать и принять всё достойно; гоголь же должен справиться с одной лишь простой задачей:распять его на кресте.

Деревья отвратительно стекают огромными темно-зелёными, изредка редеющими горстьями листьев к земле. В воздухе висит вечерняя прохлада, скоро сентябрь.

Я снова режу вены, вспоминая тебя. Я снова наблюдаю из-за угла. И снова ощущаю себя призраком.

Если говорить честно, то ни для кого не секрет, что Николай несколько невменяемый человек. И сколько бы он не говорил, что он психически здоровый, легко понять, что это не так. И его вечные приступы безумия постоянно приносят Фёдору проблемы, а недосып всё только ухудшает. Ухудшает до такой степени, что в один момент Достоевский чуть ли не лишается важного члена организации.

«Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.»

— С чертями не вожусь, — сказал священик, и повесил крест на калитку, что недавно смог починить. — Ай! Федя блять! Убери эту херню. А еще я не черт! — Коля чуть-ли не шипел на калитку, пока Достоевский показывал средний палец.

Николай (не опять, а снова) разбивается о собственную безысходность, а Фёдор в этот раз вот совсем уж точно не придёт. Или же Коле так только кажется

Как бы бережно к цветку ни относись, он все равно обречен на неизбежное увядание, поэтому не получается любоваться им без горькой нотки меланхолии. Но, с другой стороны, несмотря на предначертанную кончину, его эфемерная жизнь служит напоминанием о необходимости ценить их сейчас, до тех пор, пока они полностью не засохнут.