В 1927 году, во время опасного путешествия по Транссибирской магистрали, бывший царский офицер Николай Гарин и молодой сотрудник ГПУ Артём Светлов вынуждены сотрудничать для защиты секретных документов. Постепенно их профессиональные отношения перерастают во что-то большее, несмотря на опасности и политические интриги вокруг.

Благодарность «старику на облачке», столь презираемому и высмеиваемому, идёт сама по себе, разрывая сцепленные сухие губы. Наверняка речь Артёма неправильная, совершенно лишённая той церковной стройности, какая в писаниях выведена знатоками, якобы заставшими всех святых при жизни. Наверняка он всё путает, обращается неподобающе, наверняка ему вообще нельзя произносить такое вслух не только по уставу, но и по всякому моральному праву. Но всё существо жаждет хоть какого-то утешения после прыжка.

Поезд несётся сквозь ночь, а Гарин, пришедший без приглашения, остаётся. Светлов молчит, хотя должен был бы возмутиться. Сердце пропускает удары, тело помнит каждое прикосновение. Границы давно нарушены, но ни один из них не готов остановиться.

— а пошли в баню завтра. — Гарин...— вздыхает Артём. — пошли.

Что может произойти в старом спортзале рано утром?

в головах осталась лишь любовь, мешающая работе и жизни, когда рядом нет любимого человека.

Поезд встал в Лосево. На карте — пустота, за окнами — снег и белый туман. Агенты выходят на станцию, которой не должно быть. Где заканчивается дорога, начинается воспоминание. Где всё забыто, остаётся только он. 1935 год, холод, тишина и встреча, от которой не спастись. Что делать, если поезд ушёл, а ты остался?

После совместной операции Гарин и Светлов постепенно сближаются, пройдя путь от холодного недоверия к тихой привязанности. Годы работы, пережитые опасности и редкие моменты покоя учат их самому главному: быть рядом.

Подтрунивания над бедным чекистом доставляли Гарину едва ли не садистское удовольствие. Наблюдать, как каждый раз, услышав очередную насмешливо-снисходительную фразу, брошенную в свой адрес, парень мгновенно взвинчивался, чуть ли не кидаясь на офицера с кулаками — превосходно.

- Коли не хочешь говорить - научи, - настаивает Светлов, заставляя спокойного до этого момента Гарина тяжело вздохнуть. Опять. Кажется, Артем только и делает, что тараторит: научи, научи, научи. Так без конца. Любопытство к новому и стремление к знаниям похвально, но это же бьет Гарину в висок осточертевшей мигренью. В очередной раз нетерпение Светлова напоминает о том, что он совсем еще мальчишка.

Все начинается с брошенного между делом язвительного: “Вам бы китайский подучить, востоковед Вы наш уважаемый”. Гарин даже не задумывается о собственных словах, а Светлов же вспыхивает, как спичка, бросая в ответ дерзкое: “Аще Ваше благородие меня чему-то да научит”. Он смотрит на мальчишку почти шокированно, не ожидав, что тот выдаст нечто подобное. Гарин вглядывается в хаотичный блеск голубых глаз, стараясь игнорировать губы, изогнутые в кривой улыбке.

Светлов злится, правда, пытается злиться, хоть и безуспешно. Ведь на каждое "да как он мог!" в голове возникают разного рода образы. И теплые, излишне теплые, карие глаза, такие насыщенные, темные, что у Артема каждый раз коленки начинали позорно дрожать. И голос - непривычно вкрадчивый, лишенный чрезмерный язвительности, практически ласковый, когда Гарин перегибался через его плечо, а в грудине принималось ухать с недюжей силой. Он тяжело выдыхает, жмурясь, и прислоняется лбом к полке.

Титаническим усилием чекист всё же отпустил чужую одежду. Нервная дрожь в руках всё не унималась. Он отстранился, оседая обратно на кровать, и, опершись ладонями в колени, уставился в пол. Сердце заполошно билось в груди, а мысли были непривычно пусты: позади остались все тревоги о долге и уставе, о том, что он — солдат, прилежный коммунист, а человек рядом — бывший царский агент. Осталась только глухая тишина.