У Кисы длинные загребущие ручищи. С тонкими проворными пальцами, от которых Хенк с трудом может взгляд отвести. Едва ли у него получается не смотреть на преступно красивые костяшки, гладкую бледную кожу и очаровательную татуировку между большим и указательным пальцами. Все это слишком. Киса же этими самыми руками постоянно лезет под одежду к Хенку. И проблем бы у самого Хенка с этим не было, если бы они не были холодными. Обжигающе холодными.

когда хэнк собирался на вечеринку, он, честно, не планировал совершать глупостей.

— Как? Как ты можешь любить меня? Я буквально избил тебя ни за что — говорит Кислов, а Хэнк лишь садится, шипя от боли и смотрит так нежно, что сердце Кисы на миг останавливается — Как видишь, могу. Я тебя, дурака, любого люблю. И бьющего мне ебало, и обкуренного, и трезвого, и грустного, и весёлого, любого.

Он бьет безжалостно, бьет до боли в костяшках, бьет, когда слезы текут из глаз, бьет, когда невыносимо любит.

о хэндпоуке, пьяной татуировщице, рекламных котах и хвойном лесе.

хэнк точно знает, что киса не выстрелит, поэтому встает перед дулом пистолета. хэнк ошибается.

после драки киса приходит извиняться. после каждой драки.

пути из неисповедимых и сто раз не проходимых расставленных паутин, и всё бросить бы, только вот я бросаю всё наугад, но выходит наоборот [или о том, как боря влюбляется, но ничего с этим не делает, а киса его целует]

киса любит жестокость, а нежности нахер шлёт, потому что не баба какая-то

Киса больше не заезжает за ним с утра и не отвозит домой. Они не курят вместе, не ходят на пляж и вечеринки. Жизнь как будто останавливается, ничего не радует. Он пытается забыться в Рите, потом и в Маше, дальше не запоминает имён. Отвлечься помогают колёса и алкоголь. Он обещал маме, да, но Киса без этого больше не вывозит. Раньше его мог остановить Хэнк, но Хэнка с ним больше нет, он сам об этом позаботился.

- Вань, что происходит?- спрашивает Хенк, подходя ближе, и не отпуская руку. - Тебя ебёт?- выплёвывает Ваня и тут же жалеет, видя потухший взгляд напротив.

— Люблю тебя, мудак, - плечами пожимает, словно не в любви лучшему другу сейчас признался. - Двигай жопу, Хэнк, спать хочется, блять.

Его тянет к Ваньке словно мотылька к фонарному столбу с ярко пылающим светом за стеклом. А мотыльки, как известно, живут совсем недолго. Обжигаются и умирают. У Хенка крылья уже подпалены, он так близок к смерти, что даже поэтичный Мел удивился бы потоку его мыслей.

жизнь - словно бесконечная поездка в никуда, и никогда не знаешь, что ждёт за поворотом. роковой вечер выпускного позже киса будет вспоминать как аварию с летальным исходом.

— Дай тоже, — приказывает Киса. И Хенку бы нахер его послать с этим его командирским тоном, но слишком долго и хорошо он его знает. Киса капризничает и дурачится не потому, что настроение хорошее. А потому что хуевое и заботы хочется, а попросить о ней — ни за что. Он сдохнет скорее, чем попросит.

Он понимал, что скорее всего Хэнк так и желает ему смерти, чтобы легче всё разгребать было, но чтобы так в открытую. Слёзы накатывают с новой силой. – Кис, глянь на меня. – Тихонько проговаривает Хэнк.

- Вань, если ещё раз, ты будешь толкать наркоту, чтобы увидеться со мной, получишь 20 суток с алкашами, а не это, от любимого парня, улыбаясь, говорит Хенкин, легко шлёпая по попе ошарашенного Ваню.

Au.Соулмэйты Боре всегда было интересно, что же у друга под кофтой

Киса к холодной стене жмётся, как к матери. Хочется прижаться к тёплому телу Хэнка, да только не может. Гена что-то пиздит, совсем не вовремя просовывает в руку самокрутку и шепчет сбоку: "Обкуренный–это состояние души". А Киса уже бежит со всех ног к берегу.

боря знал наверняка, зачем ваня пришел — он всегда приходил извиняться.