— Пожалуйста, — перешёл на шепот. Голос предательски срывался. — Не уходи. Ирина оставалась стоять неподвижно и Кривицкий решился на отчаянный шаг, обняв свободной рукой её за талию и притягивая к себе. Такой позабыто-привычный жест заставил втянуть побольше воздуха, чтобы сдержать нахлынувшие эмоции от внезапного осознания того, что только так — рядом с ней он становится цельным, настоящим, живым.

Он отчаянно, бесстыдно и неумолимо злился. На неё. На себя. На того, кто так внезапно и решительно встал между ними. На эту чёртову судьбу, которая поставила им очередную подножку. Воспалённый мозг из последних сил убеждал его сохранить крохи благоразумия, развернуться и бежать от этого кабинета, от этой женщины, но гонимый истерзанным сердцем Геннадий Ильич уже покорно открывал дверь.

Иногда они не врут

Уходит с гордо поднятой головой и судорожно-стянутыми выпрямленными плечами. Вроде как победитель. Только пульс в висках выстукивает его имя, не давая сосредоточиться. Дура. Дура. Сколько раз она будет с таким отчаянным мазохизмом протыкать ступни граблями, расшибая лоб?

Она не умела играть. Но он её научит.

Для нее он - сильный, непоколебимый, идущий сквозь густые заросли, лишь бы она была в безопасности, но в его глазах – страх и тревога, пугающее осознание реальности, в его глазах – июльский снег.

Геннадий держал зонт в руке, укрывая жену от противных, по его мнению, капель дождя. Одно его плечо уже полностью пропиталось влагой, из-за чего ему пришлось ближе притянуть к себе супругу, расположив свою руку на ее талии. Молчание затянулось.

— Ну как я мог бросить Толика? — А меня значит бросать можно!? — Павлова попыталась вырвать руки, но Геннадий Ильич лишь сильней прижал их одной рукой, второй же он смахивал скатывающие слезинки с лица любимой женщины.

Ее оглушал голос, который ворвался в голову, выгрызая все изнутри. Женщина согнулась и приблизила трясущиеся окровавленные руки к ушам, медленно спускаясь по стене на пол.

— Ген, послушай, я… хочу сказать тебе… — я должна лишь подобрать фразу; делаю это с трудом. — Я… я думаю, что если я не скажу сейчас, тогда уже никогда не скажу, — опускаю глаза. Ты молчишь. Можно ли уместить в предложение целую жизнь? Объять жизнь неслучившегося, безвозвратно упущенного — одним словом?

Ей было необходимо заново вспомнить и поверить во всё хорошее, к чему она приучала себя последние месяцы, чтобы поверить в это смог и Алекс. Букет она обязательно купит себе как только выйдет из института Склифосовского. Купит, сядет на лавочку в каком-нибудь сквере тут, поблизости, и будет смотреть за машинами, за птицами, за бегающими людьми, за трамваями, так красиво пересекающими московские пробки… но сначала ей нужно было туда зайти.

О пользе и вреде зелёного чая. И, кажется, речь здесь вовсе не о напитке?..

О вере и доверии, о привычках и переменах, об исцеляющей силе любви.

«И тамада хороший, и конкурсы интересные»: заметки одного безумного дня, или женитьба хирургов.

Ах, если б жить, можно было вечно жить, повторяя «я люблю» днём и ночью. И дорожить, каждой встречей дорожить, каждым взглядом дорожить днём и ночью...

— Я приеду, Ир, — наконец проговорил он, параллельно просматривая билеты на самолёт на ближайшие дни. — Дай мне буквально несколько дней закончить с делами, и я приеду.

Было НАДЁЖНО

Фейерве́рк — декоративные огни разнообразных цветов и форм, способные примирить двух любящих людей.

По длинному тонкому шраму, по их расставанию, по её вечному страху — она находила родной стук спустя полсекунды; вдоль прежде совсем неживых ног, вдоль вязи неровностей там, на спине, вдоль едва не фатального спуска на лыжах, вдоль страшной аварии, вдоль её сердца — он тоже искал дорогое и незаменимое. Они нашли это здесь.

Новый год – это время чудес, волшебства. Так почему не случится одному волшебству в этот прекрасный вечер?