— Я для тебя... всё, что хочешь! — Жорик отвалился от стола и глядел влюблённо: — Вот прям вообще — всё! Хочешь, стриптиз забацаю, или убью кого-нибудь? — Нет, - Артём покраснел и стал ковырять пальцем стол. — Но если тебе не противно... Ты не мог бы со мной переспать?

А дальше случилось нечто необъяснимое. Парень наклонился и прижался к Сенькиным губам. Последний ошалел настолько, что застыл, как вкопанный. Всё произошло за каких-то две-три секунды. Ещё мгновение назад он спокойно шёл, и вот уже стоит в объятиях незнакомца, позволяя чужому языку хозяйничать у себя во рту. — Мудак! — взвыл Сенька, опомнившись. — Чё творишь-то? И с размаху хлопнул его по красивой, холёной морде.

Кто сказал, что все омеги - нежные куколки?

— Тебе понравилось трахать мою Ингу? А мы будем трахать тебя. Как знать, может, тебе это тоже понравится?

— Опомнись, что ты делаешь? — кричал Женька вырываясь. — Ты уже наказал меня достаточно. Я все понял. — А кто тебе сказал, что я тебя наказывал. Я просто трахнул тебя. И сейчас хочу еще.

Думаю, что это неописуемо...

— Ты знаешь, — сказал Горохов после паузы. — А я иногда этим завидую. И он кивнул головой в сторону металлической двери этажом ниже. Генка вылупил глаза: — Кому? Педикам?

Мишка никогда не капризничал, не ныл, не выклянчивал подарков. На него можно было наорать и обозвать как угодно. Можно было в любой момент позвонить, и в любой момент турнуть пинком под зад. И не важно, что на улице минус двадцать, и автобусы уже не ходят.

— Какое счастье, что на первое свидание я его в другое кафе пригласил, а то бы со стыда сгорел. — Почему? — А он с мамой пришёл.

Про Гнара и его любовь.

— Что это, Игорёк? — испуганно спросила женщина, разглядывая нечто оскаленное, и растопыренное во все стороны. — Кот, — невозмутимо сказал Игорь. Неторопливо опустил сумки на пол и задрал животине хвост: — Мальчик.

— Знакомьтесь, Таисия Михайловна, это Жорик. —Зовите меня Кррровавый херрр, девчонки! — заревел Жорик. — А это Абимбола, его бойфренд. — Кто? — холодея, спросила старуха. — Любовник.

— На диване, что ли лечь? — размышлял Глеб. — Ведь не отстанет. Проснусь с резиновым другом в жопе, а потом доказывай, что ты не педрила-мученик.

Вилен ко мне за помощью через день бегает. Как раз с лампочки всё и началось. Я подумал было, что это предлог. Сначала лампочку заменить, потом чайку... ан, нет! Только я закончил, Вилен и говорит: - Ну всё, иди, а то сейчас мой парень придёт. — Бля! - охренел я. — А парень твой не мог её вкрутить? — У него маникюр. — А хули двум пассивам в одной койке делать? Сосёте друг у друга по очереди? — Глаза разуй, — сказал Вилен. — Я актив, вообще-то. Ржал я долго.

Илья чувствовал желание уткнуть этого дрищёнка мордой в подушку и воткнуть ему, как следует. Не потому, что трахаться хотелось, а просто показать, кто тут главный.

Охранник беспомощно посмотрел на Гарика, изобразил, что-то руками, словно призывая помочь. Гарик поморщился. Про себя, он с Любой был согласен, ибо бомжей не терпел, и постоянно гонял эту вонючую братию из подъезда. Не сказать, чтобы от кучи в углу сильно воняло, да и холод на улице собачий, но ведь сейчас пожалеешь, завтра опять припрётся, и ещё дружков притащит.

— Ну чё задёргался? Ну да, из этих я, из заднеприводных. Да чё ты дёргаешься? Думаешь, если гей, завалю сразу? Ну ты смешной... А холодно, да? Может согреемся? Да что ты всё дрыгаешься, дурья твоя башка. Вот, смотри, коньяк у меня в фляжке. Мне тут долго сидеть, я и взял.

— Оля, я люблю тебя!О-о-ля-а-а! — Заткнись урод! Два часа ночи! — А вы кто? А Олю позовите! О-о-оля-а-а, где ты? — В пизде! Вали домой, я сказал! — Оля, ёкэлэмэнэ! Я люблю тебя! — Я сейчас тебя отлюблю, если не заткнешься. — А любилка не треснет?

Ещё раз по пять мы вскакивали и накидывались на него, озверевшие и мокрые, ничего не соображающие от ярости. И каждый раз оказывались на земле, а точнее снова в грязной жиже. Алинка визжала, а моя красотуля все снимала на телефон. Вот позорище! Я ещё подумал: "выложит — убью"

— Стой, куда? Ты вечером чего делаешь, ничего? Ну так я зайду. — Э-э-э... — В кино пойдём. — Ну-у-у... — В восемь. И ушёл. Пипец, подумал Гера.